Узел - Олег Дмитриев

На памятном месте, на участке шоссе между Заволжским и поворотом на Кордон, было темно. И наверняка холодно. Печка пикапа работала исправно, одет я был ещё не по-походному, хоть и тоже вполне по сезону, но будто кожей осязал зябкие серо-синие пальцы. Подумалось о том, что Время чувствует, что я собираюсь сделать, и вряд ли радо этому. Пришлось прибавить погромче музыку, чтоб не дать этой лишней мысли разрастись до несвоевременной паники. Но старую добрую выкидуху в кармане нащупал всё равно. Детские и юношеские воспоминания у всех разные. Мои, в числе прочего, учили о том, что вынимать в драке нож нужно было в единственном случае. Если ты собрался бить и готов. Я был готов. Я и прабабушку уже в этом убедил. А, как тут же согласилась память, врать чекистам, даже отставным — дурная затея.

На этот раз я приехал с пустыми руками. Ни спиртного, ни ломтика чёрного хлеба не захватил. Потому что сегодня это был не памятник на месте гибели лучшего друга, а стартовая, отправная точка на маршруте туда, где он был жив. С этими мыслями я вышел из моргавшего красными американскими поворотниками Ромы, обошёл его спереди и шагнул на обочину.

Крест стоял так же, как и все прошедшие годы. Один раз только пришлось привезти новых мастеров, чтобы нормально залили бетонную подушку, не жалея раствора. С тех пор обелиск был точной копией Кирюхи при жизни: стоял и не падал, был крепким и надёжным.

Снежок, что шёл пару раз с того времени, как я проезжал тут, ещё оставался кое-где шапками на ветвях ёлок. Плотные сугробы грозили дождаться мая. Но тропинка к кресту была чистой, будто совсем недавно кто-то прошёлся здесь с лопаткой. Хотя, судя по полоскам на насте и тому, как лежал снег по краям, скорее с метлой.

— Привет, Миш, — раздался голос из-за креста.

И я сперва сжал в кармане нож и повернул корпус, выставляя вперёд левое плечо. И только потом узнал его.

— Привет, Танюх. Заикой сделаешь когда-нибудь.

— Тебя пугать — зря время тратить. Он всегда так говорил, — она вышла из-под ёлок, погладив по пути перекладину обелиска. Жестом, от которого меня едва не тряхнуло.

— Давно ждёшь? — мой идиотский вопрос был адресован вышедшей из лесу ведьме.

— Полчаса где-то. Пробки на Калининском? — вполне симметричный вопрос вернулся от неё же.

— Да не говори. Понапокупают машин, ни проехать, ни пройти, — согласился я. — Давай, вылезай, пошли греться. Нам ещё ехать и ехать, а темнота уже — хоть глаз выколи.

Генеральный директор пиар-агентства отпустил в кармане выкидной нож и протянул руку, помогая даме выйти. Выйти из тёмного леса, из-под чёрных ёлок. Даме, которая двадцать с лишним лет как была признана умершей.

Мы поднялись на невысокую насыпь и я открыл ей дверь, поддержав под локоть невесту мёртвого друга.

— А это кому? — спросила Таня, пока я возился со ставшим вдруг внезапно неудобным ремнём безопасности. Будто Рома сбрасывал упряжь, отказываясь ехать дальше.

Я проследил за направлением её взгляда. На задний диван, где рядом с моими манатками стояла заботливо пристёгнутая коробка с тортом. С одной стороны её донельзя по-джентльменски поддерживал пакет, одна из ручек которого опустилась вниз, как бретелька платья. Из пакета кокетливо выглядывала бутылка сладкого розового игристого. За ней нетерпеливо толпилась вторая. «Мюзле» — вспомнилось вдруг не ко времени название этой проволочки на пробке. Ещё какое мюзле…

— Это, выходит, тебе, — стараясь не подавать виду, что ситуация беспощадно продолжала наращивать идиотизм, ответил я.

— А куда мы едем? — настороженность в голосе Таньки почувствовал бы только тот, кто хорошо знал её. Кирюха, я или Света.

— Короче. Баба Дуня вчера изложила диспозицию… — начал было я.

— Да успокойся ты, Миш! Я пошутила. Всё я знаю, — улыбнулась она. — Просто думала, что ты найдёшь, кому отдать реквизит, чтоб не катить всю эту роскошь в морозную даль.

Я присмотрелся к выражению её лица, одолев-таки проклятый ремень, который щёлкнул в замке недовольно. Таня искренне старалась выглядеть так, как раньше. Точно так же говорила, с той же самой мимикой и жестами. Только улыбалась немного иначе. Наверное, из-за того, что давно не практиковалась. Очень давно.

— С вами, ведьмами, с ума сойдёшь, — буркнул я. — То из могил лезете, то из лесу — не отмашешься ничем. И шутки у вас дурацкие.

— Поехали уже, Петля. Заводи бибику, — и она рассмеялась почти так же, как я помнил. И Кирюхину фразочку проговорила уже, кажется, не с такой грустью.

Рома докатил нас до Романово, где стало посветлее и значительно побыстрее: платный участок дороги, фонари, чистый асфальт. Кто бы знал раньше, что и за это придётся платить? Того и гляди воздух платным сделают. Я хмурился, Таня молчала, глядя в правое стекло. За которым не было ровным счётом ничего интересного. Всё интересное явно было впереди. Только вот понять, насколько страшное, и сбудется ли, было невозможно.

— Заведи музыку, что ли, Тань, — попросил я, устав слушать ровный, но будто бы обиженный гул двигателя.

Она присмотрелась к панели, ткнула кнопку. И я всё-таки вздрогнул.

Я помнил эту песню. Её теперь нечасто передавали по радио, а просто так слушать её я не мог давным-давно. Картинки из обеих памятей, совершенно идентичные друг другу, неслись перед глазами, как дорога, что убегала под капот. Это был второй год. Две тысячи второй. Свадьба одного из общих друзей. Отмечали в актовом зале родной четырнадцатой школы, которую не так давно закончили мы с Кирюхой и Лёха, жених. И буквально вот-вот, всего несколько месяцев назад, Маша, невеста. Народу было немного по тогдашним меркам, полсотни человек, из которых основная масса — родня невесты, съехавшаяся в Тверь на праздник со всего севера Тверской и юга Вологодской областей. После ЗАГСа, венчания, катания по городу с посещением набережной и путевого дворца, прогулок в горсаду и непременным фотографированием всех и везде, после застолья начались и