Лилит - Никки Мармери

Хам ждал извинений, раскаяния отца за безумные обвинения. Но его постигло жестокое разочарование. Потому что в завершение ритуала Ной указал пальцем на Ханаана, младшего из сыновей Хама, мальчика пяти лет от роду.

– Проклят Ханаан! – взревел Ной. – Раб рабов будет он у братьев своих!

Нахалафа притянула ребенка к себе. Мальчик, поняв, что все смотрят на него, уронил сосновую шишку, которой играл, и расплакался.

Ной не умолкал.

– Благословен Яхве, Бог Симов! Ханаан же будет рабом ему! Да распространит Бог Иафета! Ханаан же будет рабом ему!

– Скажи что-нибудь! – закричала Нахалафа на мужа. – Нельзя же вот так стоять, пока он проклинает нашего сына!

– Что я могу сказать? – Хам возвел очи к небесам. – Он спятил! Его слова – что блеяние козла и ослиные крики!

– Тогда ты должен что-нибудь сказать, – обратилась Нахалафа к Симу. – Скажи, что не принимаешь проклятие Ноя. Что не возьмешь рабом сына своего брата.

– Я не могу спорить с отцом, – ответил трусливый Сим.

Нахалафа даже и не пыталась упрашивать Иафета, которому зрелище доставляло удовольствие. Норею она тоже просить не стала. Она взяла на руки ревущего про́клятого сына, велела его братьям и сестрам подниматься с пола и вернулась в свою хижину. Хам последовал за ней. Грохот, крики и детский плач доносились из их жилища до поздней ночи.

* * *

– Думаю, нам пора уходить, – сказала я Асмодею, когда мы сидели у согревающего очага, слушая треск бьющихся горшков и жалостные вопли из соседнего дома.

Сын положил ложку и опустил миску с похлебкой на колени.

– Уходить? А куда мы пойдем? Мы прожили здесь всю мою жизнь.

Я никогда даже не намекала ему, где и как жила до его рождения, а ему самому не приходило в голову спросить. Неужели ему не было любопытно, как вышло, что только мы в деревне не были родней Ною?

– Есть… другие места, – осторожно сказала я. – Другие деревни, даже города далеко отсюда. Нам не обязательно жить в одиночестве.

Самаэль хотел отправиться в Хараппу или на Кафтор, к сияющему дворцу Кносса. Может, они тоже погибли в потопе? Сохранилась ли там жизнь? Или, может, она есть в других местах, более далеких, которые я видела, когда была благословлена крыльями? Северные степи, жаркие джунгли, огромный красный континент на юге – наверняка они сохранились. Я слишком долго торчала в Сеннааре и пренебрегала остальным миром. А мне еще нужно найти пророка.

Асмодей посмотрел в окно в сторону дома Иафета, где пятнадцатилетняя Элишева теперь изображала жену его дяди, приемную мать собственных двоюродных братьев и сестер.

– Какое мне дело до других мест? Пожалуйста, мама… Я не могу ее бросить.

– Ты не сможешь этого вынести. Ее подвергнут насилию и унижениям. Будет только хуже, не лучше.

Сын помешал остывающий суп, вылавливая остатки жирного мяса.

– И можешь даже не думать о женитьбе на других девушках. – Я отставила свою миску на камень, чтобы Малакбел долизал остатки. – В деревне Ноя никогда этого не допустят. Мы всегда будем чужаками.

– Мне не нужна другая девушка!

Его лицо казалось золотым в отблесках пламени. Мое прекрасное дитя. Несмотря на прошлые благословения и на утраченные силы, он был величайшим триумфом моей жизни.

Малакбел вылизал миску дочиста и положил голову мне на колени, чтобы его погладили.

– А если… – Тут Асмодей осекся. – А если она тоже пойдет с нами? – Он наклонился вперед, в глазах блеснули искорки.

– Ты же не об Элишеве сейчас говоришь?

Но, конечно же, он говорил именно о ней.

И так несчастье мое пустило корни. Едкие побеги вышли из земли. Горькие листья развернулись, и ядовитые плоды были готовы опасть.

Разве я не проявил милосердия?

Перед рассветом в дом постучали. Я приоткрыла дверь и увидела Нахалафу, закутанную в темный плащ.

– Можно войти? – Она оглянулась через плечо на спящую деревню. Ни единой горящей свечи в окнах, ни единого отсвета лампы из дверных щелей. – Мы уходим. – Нахалафа отбросила с лица капюшон и села у стола.

Асмодей еще спал. Я понизила голос:

– Хам тоже?

Она гневно щелкнула языком.

– Разве он может остаться с таким отцом, с такими братьями? Они всегда его ненавидели. Считают его мягким, немужественным. Потому что он не такой, как они.

Я поворошила угли в очаге и добавила свежей растопки, чтобы снова развести огонь.

– О каком преступлении говорил Ной? До потопа.

Нахалафа фыркнула.

– Да не было никакого преступления! У Хама был друг не из этой праведной семейки. И он любил этого друга. Вот и все!

– Куда вы пойдете?

– На запад, на мою родину. Мы странствовали, жили в палатках; зимой спускались в долины, летом уходили к берегу. Земля отличная, есть хорошие пастбища для скота. Инжир и гранаты, оливки и виноград растут в изобилии. Я не останусь здесь, чтобы смотреть, как двоюродные братья заберут в рабство моего сына.

Огонь в очаге затрещал. Я посмотрела на пляшущие языки пламени.

– Что тебе нужно от меня?

Из всех женщин Нахалафа больше всех меня недолюбливала. Она была подозрительна и корыстна, но хотя бы прямолинейна.

– Дай мне ключи от амбара. Сейчас, пока остальные не проснулись.

Я притворилась, что ворошу кочергой угли в очаге. Норея разозлится, если узнает, что я отдала наши запасы.

– Зима близко. Мы не можем ими поделиться.

– Я сеяла это зерно! – зло зашептала Нахалафа. – Я собирала его точно так же, как и любая из вас. Я требую свою долю.

Во сне Асмодей закинул руку за голову. Мы и сами не собирались оставаться. Мы скоро уйдем, и я тоже заберу свою долю зерна.

– Прошу тебя, – взмолилась женщина. – Ты семнадцать лет делила со мной печали и радости. Держала меня за руку, когда я рожала. Подхватывала моих детей, когда они падали, утирала им слезы, когда они плакали. Неужели ты лишишь меня – их! – еды в дорогу?

Нахалафа была права. Она заслужила помощь хотя бы своими страданиями. Но, снимая ключ с пояса, я думала о Серах. Это ее любознательный ум мне хотелось поддержать.

– Пять домов – пять долей, – предупредила я. – Берите только свое.

Она выбежала, не говоря больше ни слова.

В предутреннем сумраке я наблюдала, как Хам таскает мешки с зерном через сонную деревню и грузит их на осла. Немного они нажили за почти два десятка лет в этой долине: с десяток горшков и тарелок, безыскусные ткани Нахалафы да молодое вино.

Детей привели в последний момент. На них натянули всю одежду, которая была в