Светлее дня - Юлия Романова

Дух-хранитель чуть успокоился, но всё-таки напоминал Чернышу, что от Лесного Владыки можно ждать чего угодно.

И он был прав: однажды безлунной ночью, когда Черныш крепко спал у забора, растянувшись в мягкой траве, а Домовой заплетал косички на гриве любимой хозяйской лошади, во дворе появилась чёрная крыса. Она выпрыгнула из свежевырытой норки, точно чёртик из-под земли, и, обнюхав воздух, понеслась к дому.

Никем не замеченная она добралась до хозяйской постели, вскарабкалась по свисающему одеялу и пробралась к человеческому теплу. Хозяин видел сны и не чуял, что крыса трётся спиной о его ногу. Незамеченными остались и парочка блох, что впились в кожу мужчины, заражая ранки ядом, таившимся внутри круглых брюшек.

Крыса же, передав гостинец, хотела спрыгнуть с кровати, да только зацепилась лапой, крутанулась в воздухе и шлёпнулась спиной об пол. Перепугав саму себя, она бросилась бежать. В страхе она царапала стены в поисках щели, через которую попала в дом. Наконец, найдя проход, она выбралась во двор, где её уже поджидал Домовой, обратившийся лаской. Только крысиный хвост покинул человеческое жильё, два острых клыка вонзились ей в шею, а ещё два впились точно под горло и так и держали, пока крыса не издохла.

Наутро хозяин заметил красные сильно зудящие точки на голени. Значения он им не придал: решил, что клопы попировали, и Бог с ними. День спустя он заметил в паху набухший болезненный узел. Перетерпев ещё день, он таки решил съездить в соседнее село к тамошнему знахарю. Своим же сказал, что отправился проведать брата.

Знахарь сидел на скамейке у крыльца и только закончил разговаривать с беззубой старухой, что жаловалась на потерю зрения. Знахарь услышал, сколько старухе лет, перекрестился и отправил её домой, посоветовав выпить отвар из свежесорванной очанки. Завидев прихрамывающего незнакомца, знахарь улыбнулся в густую бороду.

– Блудил? – спросил он, когда мужчина подошёл.

– Нет. Клопы укусили сюда, – мужчина приподнял штанину, – а теперь вот…

– Погодь! – знахарь вскинул руку, встал со скамейки и поднялся по ступенькам крыльца. – Показывай, – махнул он, отойдя подальше.

– Теперь вот, – мужчина приспустил штаны.

– Бубон у тебя, – сказал, приглядевшись, знахарь.

Мужчина спокойно натянул штаны и пошёл к лошади.

– Ты меня слышал? – крикнул ему вдогонку знахарь.

– Не глухой, – отозвался мужчина, запрыгнул на лошадь и, морщась от боли в паху, двинулся дальше.

Он остановился у дома брата и громко позвал. Детвора сбегала за отцом.

– Эгей, какими судьбами? – брат расставил руки в стороны и двинулся встречать дорогого гостя.

– Ты близко не подходи, у меня тут гостинец, да не по твою душу, – сказал мужчина.

– Не понял.

– Бубон у меня.

Брат замер, затем опустил руки. Оба помолчали.

– Долго мусолить не будем, лады? Я к тебе своих пригоню. Сам в избе запрусь. Заколочу дверь изнутри, чтоб зараза не вышла. Даст Бог, за пару деньков отмучаюсь, а там спалите всё дотла.

– Точно это?

– Ваш знахарь сказал.

– Он толковый мужик.

– Значит, точно.

– Погано, – покачал головой брат.

– Ну, бывай. Обняться не выйдет. Жди гостей к вечеру.

– Приму как своих.

Домой мужчина вернулся перед закатом. От дня в седле узел разболелся не на шутку. Он держался как мог, чтобы не хромать. Домашние шумели в избе, готовились ужинать.

– Ну-ка! – крикнул он, стоя у ворот.

Сыновья вышли на крыльцо.

– Отец, чего случилось?

– Собирайтесь и к дядьке бегом! Сестёр и мать берите. Я вперёд поеду.

– Как, сейчас?

– Бегом! – рявкнул он, сдерживая слёзы, затем прыгнул в седло и помчался по дороге, да только свернул, когда выехал из деревни. Коня спрятал в берёзовой роще, а сам притаился в кустах черёмухи. Когда вся семья прокатила в телеге мимо, он вновь оседлал коня и помчался домой.

Он набрал себе несколько вёдер воды, взял из клети немного съестного, хотя смотреть на еду не мог. Прихватил топор и гвозди. Зашёл в дом и принялся заколачивать дверь. Слёзы текли из суровых глаз, и казалось ему, что не дверь он заколачивает, но крышку гроба своего.

3

Ночью во двор явились сыновья.

– Отец! – звали они. – Так же нельзя! Как же так?

Отец же к тому времени лежал на лавке, бросаемый то в жар, то в холод. Сознание его помутилось настолько, что изредка ему мерещилась невысокая фигура в красном колпаке, что стояла в углу и поглядывала на него сочувствующими глазками-бусинками. Но голоса сыновей придали ему достаточно сил, чтобы подняться с лавки и дохромать до двери.

– Чего пришли?! – проревел он.

– Тебя образумить!

– Нечего тут разумить… нечего и некого!

– Но так же нельзя, отец! Мы должны с тобой рядом быть. В такой беде бросать… как же это?!

Отец помолчал, пытаясь сдержать слёзы, комком подступившие к горлу.

– Уходите прочь!

– Давай лучше ты дверь отворишь, отец!

– Ну отворю, а дальше что?

– И… – сказал старший и прикусил губу.

– А мы… – сказал младший и замолк.

– Вот и я говорю: зря пришли! Хотя нет, не зря! Скотину уведите. А как я помру, тут всё пожечь придётся.

– Как пожечь? Это же дом наш!

– Не наш. Тут теперь смерть живёт. И вы её отсюда только огнём выведете. А теперь проваливайте. И как к брату вернётесь, так сходите в баню и друг друга осмотрите с головы до пят, и матери с сёстрами скажите, пусть тоже так сделают. Коль красные укусы найдёте… Лучше бы вам их не найти…

Братья молча побрели к сараю. Так же молча они повели живность прочь со двора.

– Мы ещё вернёмся, отец! – крикнул, закрывая ворота, младший.

– Дурные головы! – ответил отец, хоть и был рад настойчивости сына. Сам был такой же в его годы.

Сыновья ушли, и мужчина задумался: сколько дел не сделано, сколько песен не спето, сколько сказок он не рассказал внукам, а правнукам? Отец его до восьмидесяти дожил. Внуков от всех сыновей и дочерей увидел. А он что? Слаб оказался? Поделом. Слабому на этом свете делать нечего.

Домовой сидел в уголке и следил за мужчиной. Тот мягко улыбался, затем глаза его вспыхнули яростью, брови поползли друг к дружке, он ударил кулаком по двери, вскочил на ноги и похромал к лавке. Лёг лицом к стенке и шумно задышал, словно желая весь воздух из себя выдавить. Затем снова сел, вцепился в бороду руками и потянул со всей силы, так что глаза налились кровью. Опять встал и похромал к топору, что так и