Молотодержец - Грэм Макнилл

— Кроме того… не знаю, — сказал Альвгейр. — Я всегда был твоим Рыцарем-Защитником.

— А когда я умру, ты станешь защищать Зигмара, — закончил Бьёрн, и во рту у него вдруг пересохло, когда он понял, что теперешнее желание говорить и общаться с другим человеком проистекало из необходимости увериться в том, что после его смерти народ унберогенов будет в безопасности.

— Ты в мрачном настроении, мой господин, — заметил Альвгейр. — Что-то не так?

На этот простой вопрос у Бьёрна не было ответа.

Король проснулся среди ночи от ощущения опасности — ему показалось, что в шатре кто-то есть. Как такое возможно, когда его сон охраняют Альвгейр и Белые волки, он не знал, но мигом нащупал рукоять Похитителя душ.

Бьёрн открыл глаза и почувствовал, как холод сковал сердце: по полу шатра стлался серебристый туман, а в углу притаилась согбенная фигура, закутанная в черный плащ с капюшоном.

Бьёрн свесил ноги с походной кровати и замахнулся топором.

— Кто ты? — взревел он. — А ну, покажись!

— Мир тебе, король Бьёрн, — приветствовал короля хорошо знакомый голос. — За обещанным явилась путница из подвластных тебе земель.

— Ты?! — прошептал Бьёрн, когда, откинув капюшон, ведьма Брокенвалша открыла морщинистое лицо. Волосы сияли тем же серебристым светом, что и туман, и сердце Бьёрна сжалось от стылого ужаса — он знал, зачем явилась старуха. — Как ты здесь оказалась? — спросил король.

— Я не здесь, король Бьёрн, — отвечала ведьма. — Я не более чем тень в густой темноте и посредник неведомых сил. Никто меня не видел и не увидит. Я явилась только тебе, и никому больше.

— Что тебе угодно?

— Ты сам знаешь, — сказала колдунья, подходя ближе.

— Вон отсюда! — вскричал Бьёрн.

— Хочешь, чтобы погиб твой сын и пропало королевство? — прошипела ведьма. — Ибо именно это поставлено на кон.

— Зигмар в опасности?

Старуха кивнула и сказала:

— Прямо сейчас близкий друг замышляет зло против него. К этому времени завтра твой сын уже должен пройти через врата царства Морра.

У Бьёрна подкосились ноги, и он упал на кровать. Несказанный ужас обуял его при мысли о том, что тело Зигмара найдет последнее пристанище на Холме воинов.

— Что же мне делать? — вопросил он. — Я слишком далеко, чтобы помочь ему.

— Нет, — отвечала ведьма. — Помочь ты можешь.

— Но ты… ты же в Брокенвалше, верно? Ты явилась мне в видении?

— Правильно, король Бьёрн.

— Ты же знаешь, кто замышляет недоброе против Зигмара, так почему не спасешь его? — потребовал ответа Бьёрн. — Ты же властна над тайным. И можешь избавить его от опасности!

— Нет, потому что убийцу на него я наслала сама.

Бьёрн вскочил на ноги и взмахнул топором, желая сокрушить ведьму, но лезвие ничего не встретило на своем пути, ибо тело колдуньи было всего лишь сгустком тумана.

— Почему? — допытывался Бьёрн. — Зачем ты это сделала? Для чего подсылать убийцу, чтобы потом пытаться предотвратить преступление?

Ведьма приблизилась к Бьёрну, и в глазах старухи король увидел темное знание, которое погубило бы его навсегда, стоило приподнять завесу тайны. Он отвел взгляд.

— Человек — это смесь переживаний, Бьёрн, — сказала колдунья. — В нем, как металлы в хорошем мече, сочетаются все пережитые им чувства: любовь, страх, радость и боль. В некоторых людях все сбалансировано, и потому они служат свету. В других — баланс нарушен, и они становятся орудием Тьмы. Чтобы стать тем, кем ему надлежит, твоему сыну суждено пережить громадную боль и страшную потерю.

— Я так понимаю, что спасти Зигмара могу только я?

— И ты это сделаешь. Когда мы встречались на могильном холме, я тебя предупредила, что приду за священной клятвой. Помнишь?

— Помню, — ответил Бьёрн, которого сковал ужас.

— И вот я здесь, — объявила колдунья.

— Хорошо, — согласился Бьёрн. — Проси.

— Когда утром начнется бой, разыщи алого предводителя армии норсов и сразись с ним.

— И все? — прищурился Бьёрн. — Никаких загадок? Я даже как-то неловко себя чувствую.

— Только это, — кивнула старуха.

— Тогда я, король племени унберогенов, клянусь тебе в этом. Я буду биться с этим негодяем-норсом и отсеку его поганую голову.

— Надеюсь, так и будет, — улыбнулась ведьма.

Сгустился туман, а утром Бьёрна разбудил утренний свет. Он сел и в мельчайших подробностях припомнил явление ведьмы.

Бьёрн разжал кулак и обнаружил кулон на кожаном ремешке. Король внимательно рассмотрел его — это оказалась маленькая бронзовая подвеска в форме закрытых ворот. Первым импульсом было швырнуть эту находку с обрыва в быструю реку, но вместо этого Бьёрн надел подвеску на шею и спрятал под шерстяной безрукавкой.

И теперь, когда король готов был выступить против армии северян, загадочный дар висел у него на шее, грозя своей тяжестью утащить под землю.

Альвгейр протянул руку вперед и показал на хребет:

— Явился негодяй.

Бьёрн посмотрел вверх. Перед армией норсов ехал вражеский военачальник. Сияли алые доспехи, гордо развевалось знамя с изображением дракона. Вздыбился черный конь полководца, в лучах солнца вспыхнул направленный в небо грозный меч.

Взвыли трубы, застучали барабаны, и армия южных королей двинулась вперед — тысячи вооруженных мечами, боевыми топорами и копьями воинов, готовых изгнать норсов со своих земель.

Вдалеке завыл волк. Бьёрн грустно улыбнулся.

— Думаешь, это хороший знак? — спросил он своего Рыцаря-Защитника.

— С нами Ульрик! — сказал Альвгейр, подавая королю руку.

Бьёрн сильным пожатием воина сжал протянутую ладонь:

— Пусть он дарует тебе силу, Альвгейр.

— И тебе, мой король, — ответил Рыцарь-Защитник.

Король унберогенов Бьёрн, крепко сжимая рукоять топора по прозвищу Похититель душ, не спускал глаз с воина в красных доспехах. Собирались вороны.

Зигмар проснулся свежим, но было ему неспокойно: в памяти кружили обрывки сна про отца, которые окончательно ускользали от него. Он глубоко вздохнул и посмотрел на спящую рядом Равенну. Ночью одеяло из шкур соскользнуло с нее, обнажив плечо, и Зигмар склонился, чтобы поцеловать золотистую, загорелую кожу.

Равенна улыбнулась, но не проснулась, и Зигмар тихонько встал и начал одеваться.

Потом взял с тарелки кусок жареного цыпленка и тут же понял, насколько проголодался. Они с Равенной приготовили поесть, но, когда ушел Герреон, занялись удовлетворением голода иного рода, и потому еда осталась нетронутой.