Академист - Илья Городчиков

— Воробьёвы должны были держаться дольше, — произнёс он. — Они должны были давить, угрожать, вынуждать Читалова раскрываться постепенно. Вместо этого их вскрыли слишком быстро. Тайная полиция потянула не ту нитку, а государь решил сделать из них показательный костёр.

— Вы говорите так, будто сожалеете о коррупции в армейских поставках.

— Я сожалею о потере управляемого раздражителя, крайне удобного в использовании. Много ли тех, кто способен столь хорошо злить мелкого дворянина, у которого ещё не хватает наглости, чтобы действовать настолько в открытую? Они выглядели фаворитами в столкновении между родами. Воробьёвы могли спокойно держать на расстоянии Читалова без использования сил государя, заставлять его постепенно раскрываться, не демонстрируя такого роста.

— Не путайте мораль и инструмент.

— Это ваша любимая ошибка, Арсений Валерьевич. Вы думаете, что инструменты не ломают руку тому, кто ими пользуется. А мне теперь кажется, что у вашего Читалова выросли такие клыки, что он перекусит руку сначала вам, а затем доберётся и до нас.

Лебедев впервые поднял взгляд:

— Кривцов?

— Ушёл с прежнего места. Прячется. Но ваши люди правы: он не профессионал. Если Читалов нашёл его имя, то скоро найдёт и адрес.

— Уничтожить. — Лебедев поймал взгляд своего собеседника. — Если понадобится, вытащите его из-под земли и уничтожьте, — повторил Лебедев. — Он слишком близко к документам, которые не должен был увидеть.

— А если Читалов уже получил след?

— Тогда нам придётся ускориться.

— Значит, протокол «Ошейник».

Слово повисло в комнате. Лебедев сжал камень сильнее. Тот отозвался слабым внутренним светом.

— Это риск.

— Риск — позволить ему дальше бегать между Академией, военными, Гладковыми, журналистами и собственными догадками. Он не желает находиться под контролем ни одной силы. Не вашей, не тайной полиции, не государя, не семьи. Это красиво для романа и неприемлемо для проекта, над которым мы должны иметь возможность следить. Так что мы будем действовать.

Читалов

К указанной церкви я уже просто не успевал, и это меня раздражало. Кривцов умер у меня на руках, оставив только обрывок адреса: разрушенная церковь у Горелова ручья, левый придел, под плитой. В нормальном мире я бы сразу сел в машину, взял Носова, двух надёжных людей, фонари, оружие и сам полез бы под эту плиту, потому что документы, связанные с отцом, Сухопарским и магическим отделом, не стоило доверять даже собственным теням. Но старый мир закончился достаточно давно.

После выстрела во дворе, смерти Кривцова и необходимости объяснять Сергею, почему я снова стою с кровью на рукаве рядом с трупом, время сжалось до нескольких решений. Я не мог лично сорваться к церкви, не отметившись в Академии, не нарушив выданный Толстым внешний статус, не дав Лебедеву или кому-то ещё удобный повод сказать, что Читалов окончательно вышел из-под контроля.

Поэтому я сделал то, что должен был сделать глава рода, а не упрямый идиот: послал вместо себя Носова. Короткая записка ушла через Сергея: взять людей, проверить церковь, найти левый придел, поднять плиту, забрать всё, что спрятано, никому не показывать, не везти в ресторан и не передавать через посторонних. Если там ловушка, то ни в коем случае не идти на штурм. Если будут бумаги, то необходимо спрятать их так, чтобы даже сам Сомов со всей его агентурой и опытом не смог бы обнаружить. Но если чудным образом они наткнутся на кого-то, кто уже достаёт документы, то обязательно проследить.

Сам я вернулся в Академию почти под ночь. У ворот привратник отметил время и посмотрел на мой рукав. Кровь Кривцова я успел смыть не полностью.

— Несчастный случай? — спросил он.

— Чужой.

— В журнал такое не вписывают.

— Тогда напишите: возвращение без происшествий.

Он молча поставил отметку. Я уже собирался идти к себе, когда ко мне подошёл служащий в серой академической форме.

— Господин Читалов. Профессор Лебедев просит вас немедленно явиться к нему.

Конечно. Видимо, день начался слишком идиотски для того, чтобы теперь ещё и Лебедева миновать. Конечно, можно было просто попытаться отказаться. Ведь и час уже поздний, привести себя в порядок необходимо, в конце концов отчитаться у ворот нужно. Но всё это не больше чем формальности. Внутри Академии я не был на своей земле. Здесь каждый коридор, каждый пропуск и каждый приказ лежали в чужой системе. С позиции силы я не мог говорить даже с големом-носильщиком, не говоря уже о Лебедеве.

А ещё я хотел увидеть его лицо. Спросить про отца. Про встречу в ресторане. Про Сухопарского. Про Кривцова, который умер за несколько секунд до ответа. Про то, почему Лебедев слишком много знает и слишком вовремя помогает, но при этом никак не хочет отпускать меня из-под своего контроля, пусть и постепенно вытягивал цепь почти до комфортного расстояния.

Кабинет профессора находился в старом корпусе. В это время там было почти пусто. Лампы горели вполсилы, тени лежали длинно, шаги отдавались по камню так чётко, словно здание само считало, сколько мне осталось до двери.

Я постучал.

— Войдите, Михаил Алексеевич.

Лебедев сидел за столом в одиночку. На первый взгляд — обычная сцена: профессор, бумаги, лампа, закрытые шкафы, кресло для посетителя. Но в его правой ладони лежал странный светящийся камень. Серый, гладкий, с внутренним синим отблеском, который то появлялся, то пропадал, будто внутри спал слабый холодный огонь.

Я остановился у порога.

— Что это?

— Необходимость.

Я сделал шаг назад, но дверь за спиной закрылась сама, мягко встав на место. Сначала мне показалось, что сердце внутри пропустило удар. Потом внутри груди что-то резко натянулось, как раскалённая проволока. Огонь, воздух и тот чужой синий отклик, который я привык чувствовать на краю сознания, вдруг не просто проснулись. Их рванули наружу. Дёрнули, как зверя за крюк в мясе. Я упал на одно колено, стиснув зубы так, что они едва не посыпались крошкой.

— Лебедев…

— Держите силу, — сказал он тихо.

— Что вы… делаете?

— То, что давно следовало сделать сильно раньше.

Огонь пошёл первым. Красный, привычный, яростный. Он поднялся по рукам, сорвался с пальцев, ударил в пол и расползся по рунам, которые вспыхнули вокруг меня кольцом. Я попытался задавить его, сжать, вернуть внутрь, как учил Лебедев сам же несколько дней назад. На мгновение получилось.

Но только на мгновение, ведь за ним пришёл воздух. Страшный, широкий, рвущий. Шторы ударили в стены, книги сорвались с полок, кресло перевернулось и врезалось в шкаф. Окно треснуло, но не выбилось — защитный контур кабинета удержал стекло. Воздух ходил вокруг меня спиралями, швыряя бумаги, пепел, пыль, осколки пера, всё, что мог подхватить.

Лебедев в это время сидел просто