Академист - Илья Городчиков

Марио открыл рот, закрыл, посмотрел на меня. Я не стал отвечать за него.

— Это значит отказаться от учёбы? — спросил он.

— От академической — да. От настоящей — нет.

— Я иностранец.

— Поэтому сначала будет больше проверок.

— Я испанец.

Курков развёл руками:

— Это не лечится, но не помешает вашему обучению. По крайней мере, медицинский корпус испанцам служить не запрещает. — Курков чуть смягчил голос: — Подумайте не о форме, а о деле. В Академии вы докажете, что аппарат может работать в комнате. У нас — что он нужен армии.

Марио молчал долго. Потом всё же сказал:

— Я согласен. Но с условием.

Курков поднял бровь:

— Диктовать условия императорской армии? Это более чем смело.

— Это не только моё изобретение. Господин Читалов помог схемой, пониманием и средствами. Дальнейшее производство, права, имя, доходы, секретность — всё это придётся обсуждать. Я не хочу уйти в корпус так, будто украл у него половину работы. И не хочу, чтобы потом меня самого объявили просто руками при чужом капитале.

Я посмотрел на него с уважением. Курков тоже.

— Хорошо, — сказал генерал. — Значит, будем обсуждать. С юристами, военными и, боюсь, людьми, которые испортят вам настроение на много недель. Но это лучше, чем если бы вы не понимали цену своего труда.

Марио выдохнул и улыбнулся:

— Тогда я согласен.

В Академию я не вернулся. Не сразу. У испытательного поля меня ждал Сергей. Он стоял у машины, держа в руке сложенный конверт. По выражению его лица я сразу понял: хорошие новости так не привозят.

— От Степана Кузьмича, Михаил Алексеевич.

Я вскрыл письмо, обнаружив внутри адрес и короткую приписку: «Кривцов найден. Живёт скрытно. Меняет ночлеги. Сегодня будет у указанного дома до заката. Дальше может уйти».

Я посмотрел на Академию, куда должен был вернуться по правилам. Потом на испытательное поле, где Марио уже обсуждал с военными свой будущий переход. Потом на адрес.

— Едем, — сказал я. — И как можно быстрее.

Адрес привёл нас в старый район на окраине Москвы, где каменные дома перемежались деревянными пристройками, лавками, складами и дворами, в которых вечная сырость казалась частью архитектуры. Улица была не бедной до нищеты, но усталой. Здесь жили люди, которые когда-то надеялись подняться выше, потом застряли, потом привыкли.

Кривцов обитал не в доме даже, а в задней части флигеля, выходившего в узкий двор. Носовских людей поблизости не было видно, но я чувствовал их присутствие так же ясно, как запах мокрого дерева и дешёвого угля. Сергей остался у машины. Я пошёл один, хотя понимал, что это глупость. Если уж он прячется прямо сейчас, то от отряда бойцов он точно моментально решит сбежать — как пить дать.

Павел Егорович Кривцов оказался ниже, чем я представлял. Сутулый, худой, с редкими волосами, в потёртом пальто, с лицом, успевшим плотно запечатлеть на себе старый страх, ставший его неотъемлемой чертой. Он вышел из флигеля, оглянулся и тут же увидел меня.

Наши взгляды встретились. Он понял. Не знаю, что именно. Возможно, мою фамилию. Возможно, то, что я пришёл за Сухопарским. Возможно, просто опасность.

Кривцов побежал. Резко, отчаянно, совсем не так, как должен бегать усталый бывший чиновник. Страх дал ему силы. Он бросился через двор, опрокинул пустой ящик, проскочил между сараями и рванул к узкому проходу.

— Стойте! — крикнул я.

Разумеется, он не остановился.

Я ударил воздухом под ноги не сильно, только чтобы сбить темп, но промахнулся: узкий двор мешал, бельевые верёвки хлестнули по лицу, какая-то женщина завизжала из окна. Кривцов выскочил в проулок. Я бросился следом, чувствуя, как в груди поднимается знакомое раздражение: человек, у которого есть ответы о моём отце, сейчас уходит прямо из-под рук.

На повороте я догнал его. Схватил за рукав, дёрнул к себе. Кривцов вскрикнул, обернулся, глаза у него были совершенно безумные.

— Не надо! — выдохнул он. — Я не хотел! Я только бумаги…

Выстрел прозвучал сухо, почти буднично. Кривцов дёрнулся в моих руках. На груди его пальто расползлось тёмное пятно. Пуля вошла куда-то в область сердца. Он осел, и я едва успел подхватить его, чтобы не уронить на грязную мостовую.

— Стрелок! — крикнул я.

Где-то за спиной хлопнула дверь. Из окна закричали. Сергей уже бежал к нам с револьвером в руке, но стрелка я не видел. Только пустой верхний этаж дома напротив, приоткрытую створку чердачного окна и дрожащую занавеску. Кривцов хрипел. Жить ему оставалось меньше минуты.

— Павел Егорович, — сказал я резко. — Сухопарский. Где документы?

Он попытался сфокусироваться на моём лице.

— Церковь… старая… под Москвой…

— Какая церковь?

Кровь пошла у него изо рта.

— Разрушенная… у Горелова ручья… под плитой… левый придел…

— Что там?

Он вцепился в мой рукав с неожиданной силой.

— Не верьте… магическому… отделу…

Глаза его начали стекленеть.

— Кто такой Сухопарский?

Кривцов попытался ответить, но уже больше ничего не мог. Только губы шевельнулись, складываясь то ли в имя, то ли в молитву. Потом пальцы разжались, и он испустил дух.

— Чёрт…

Глава 15

Лебедев

Профессор Лебедев не любил встречаться вне Академии. За её стенами всё становилось грубее. Слишком много случайных глаз, случайных ушей, случайных извозчиков у ворот, лакеев в прихожих, гуляющих парочек в аллеях и праздных людей, которые ничего не понимают, но всё замечают. Академия была иной. Там каждый камень, каждый коридор и каждый служебный пропуск существовали в системе, которую можно было читать, обходить или заставлять работать на себя.

Но сегодняшний разговор нельзя было вести в Академии. По меньшей мере не после того, что случилось.

Человек напротив стоял у окна съёмной квартиры на втором этаже тихого дома неподалёку от Поварской. Шторы были задёрнуты. Лампа горела тускло. На столе лежали две пары перчаток, закрытый футляр с инструментами и тонкая папка без печатей.

— Он снова вышел из-под контроля, — сказал незнакомец. — Сначала Академия, потом фабрика, потом суд, теперь Кривцов. Вы уверяли, что он будет держаться ближе к вам.

— Я уверял, что его можно направлять. Не держать.

— Разница стала слишком дорогой.

Лебедев стоял у стола, не садясь. В пальцах он перекатывал гладкий серый камень, ещё не активированный, но уже неприятно