Целитель - Михаил Васильевич Шелест

После отъезда Серапиона поп Никодим крутился вокруг меня и я его понимал. Ему ведь виднее, что со мной твориться, что-то необычное. Однако, я больше не падал «ниц», распластавшись «аки крест». А молитву Христовую, всё-таки, время от времени, произносил. Если уж начал что-то делать, надо было продолжать. А мне и в радость, почему-то, стало её произносить. Прямо и не знаю, что подумать. Веселее с ней я себя чувствовал. Бодрее. То мне сильно было одиноко в этом немощном детском теле, а теперь вроде как и не скучно. Вроде, как и не сам на сам в заточении сём… Да-а-а…

Зато я начал водить хороводы с маленькими детьми. Много и х было на нашем подворье. И подворье было большим и людей на нём было много. Ну, как много? Человек десять детишек. Какие-то здесь и жили, какие-то приходили с матерьми что-то делать по хозяйству. Причём уже лет с трёх-четырёх ребятишки прилаживались с труду. Кто-то гусей пас, кто-то за курами-утками приглядывал, кто-то из мальчиков старшим братьям помогал, девочки — старшим сёстрам. Всё так хитро закручено было, что любо-дорого было смотреть, как работали другие люди, кхе-кхе… Никто не сидел в тенёчке и не щурился без толку на солнышко. Все, хоть и неспешно, но что-то полезное делали.

На подворье имелась столярная мастерская, где готовили на зиму сани, бондарная, где клепали бочки, стягивая изогнутые доски, железными обручами. А мне казалось, что в это время должны ещё ивовыми. Ан нет. Железными! Я удивился. И проявил к производству интерес.

Со стороны бондарни в основном стучали топоры и звуки строгательных приспособлений, раскалывающие дубовые чурбачки на досочки и придающими им нужную форму, а от столярной мастерской слышались звуки пил. Я так часто порывался туда подойти, что мать, уставшая наблюдать, как я настойчиво меняю траекуторию движения, как-то крикнула:

— Отведите его уже туда, наконец! Пусть посмотрит!

Нянька меня отвела и подержала, пока я наблюдал, как несколько мужиков творят чудеса сноровки и мастерства, собирая из дощечек разной длины разные емкости. Тут я выпросил себе пару дощечек: одну светлую, мягкую и сладкую (я её сразу попробовал на зуб), другую тёмную и твёрдо-кислую, явно дубовую. На озере ловили рыбу, которую солили-вялили и отправляли в бочках в Новгород. В лесах собирали воск и мёд, из которого варили питье и хранили в бочках, которые тоже куда-то отправляли.

Запах у мастерских стоял такой вкусный, что я невольно задышал через нос, шумно втягивая воздух. Пахло и хвойными породами тоже. Мужики, увидев как я дышу, немного одобрительно посмеялись. А я для себя решил обязательно научиться этому искусству.

В столярно-плотницкой мастерской делали сундуки, деревянные лопаты, грабли, лестницы, плуги, сани, сёдла, какие-то клинья, клетки для птиц… Просто кололи, пилили и строгали доски и брёвна. Короче, много чего интересного делали. Плотницкий сарай, так же как и бондарный, был огромным. Но в бондарном имелась ещё и печь, поэтому тот сарай печной стенкой подходил почти к самому озеру.

Часто мы ходили в те мастерские и я приноровился засыпать под звуки инструментов и негромкое пение. А потому мне вскоре соорудили ящик типа яслей с перегородками, через которые я мог наблюдать за чужой работой, а как захочется, так и спать.

Видя, как я из дощечек складываю разные конструкции, мастера напилили мне кубиков и досочек, из которых я как-то собрал настоящий сруб и укрыл его крышей. Посмотреть на моё творение собрались не только мастера, но и другие обитатели подворья. А поп Никодим даже зарисовал его серебряным стилом на пергаменте, словно это была не шаткая постройка ребёнка, а пирамида Хеопса. Я только мысленно посмеялся.

Потом у меня постройка развалилась и я, разумеется, расплакался. Плакал я, вообще-то, редко. А тут надо было привлечь к себе внимание. Когда ко мне подошли, я пытался проделать в палочке ямку, скребя её другой палочкой.

— А ведь он желоб делает, — сказал один плотник.

Я посмотрел на него и передал ему чурбачок.

— Олоб, — сказал я. — Олоб нада.

Плотники удивились, но наделали мне брёвнышек с желобами для поперечного скрепления сруба. И я построил настоящий терем. Правда, пришлось просить мастеров сделать мне много таких брёвнышек с пазами. Когда дело дошло до крыши, я скрепил несколько штук брёвен и поставил углом вверх на сруб. А на них положил тряпицу, что нашёл у себя в яслях. Положил, но потом прилюдно убрал, скривив недовольную физиономию.

Снова сбежалось всё работное население подворья. Ну, и поп Никодим прибежал со своим серебряным стилом и пергаментом. Хе-хе… Художник, мля!

С того случая мои ясли вынесли во двор и расширили, но наступила осень, зачастили дожди, и я уже не мог удивлять дворню своими постройками, так как мои прогулки перевели в терем. А удивить было чем. Плотники понаделали столько «строительных материалов, в том числе и плоских перекрытий для крыши и напольных миниатюрных 'досок» и даже дверей. Правильно! Я ведь оставлял дверные проёмы и они зияли пустотой. Непорядок, однако.

Плотники так интересовались, что же я построю из их деталей, что матушка разрешала отнести моё строение в плотницкую для обозрения. А посмотреть было на что. Хоть я и сдерживал свои творческие порывы, однако терема выходили симпатичными. Хотя что там было строить? Соединяй брёвнышки и выращивай из них здание. Однако… В руках ребёнка всё чаще всего разрушалось, но не у меня.

Дошло до того, что кто-то из плотников вырезал детали для малюсенькой лавки и стола (дощечки с дырочками) и я их собрал. Это вызвало фурор среди плотников. Это же надо было сначала догадаться, а потом правильно вставить паз в паз.

Потом вернулся с войны отец. И сходу обомлел, увидев мои конструкции, коих скопился целый город. Мало того, что сама идея сборных соединений была исключительным ноу-хау, так и воплощение было на высоте. Хотя, конечно, отец уже был предупреждён Архиепископом. У того скопился целый альбом рисунков. Кстати, неплохо рисовал Никодим. С пропорциями и перспективой, хм. Учился где-то, наверное… Где-нибудь в Польше у иезуитов, хе-хе… В здешних «университетах» такому попов не учат.

— Как же так? — только и промолвил отец, увидев мои творения. А среди двух и трёх ярусных хором и храмов, стояли и многоярусные башни крепостей. Вся детская светёлка была заставлена и я ходил мед домов и храмов, чувствуя себя Гулливером, в стране лилипутов…

— Холосо? — спросил я.

— Очень