Фонд - Дмитрий Ромов

Я почувствовал себя Штирлицем после того, как переносил жёлтый чемоданчик русской радистки, но комментировать эти казематы не стал. Молча огляделся, покачал головой.

— Батя, одеяло принеси, — кивнул я. — Чёт тут у тебя нежарко.

Хозяин глянул мельком и безучастно, как на барашка, приготовленного к празднику, но ещё не знающего об этом.

— Жди, — сказал один из телохранителей Давида и вышел.

Раздался звук закрываемого замка. А потом ещё и стук, будто дверь прижали чем-то железным, вроде лома. Ну что же… От тюрьмы и от сумы не зарекайся. Я опустился на лавку и прилёг на бок. Было холодно. Поспать в эту ночь мне, скорее всего, не светило…

2. Фокус-покус

Время шло медленно. Окон в моём подземелье не было, а свет тусклой лампы особого оптимизма не прибавлял. Ещё и холод стоял собачий. Уже через пятнадцать минут зуб на зуб не попадал. Я решил подвигаться. Отжался несколько раз, поприседал. Разогнал кровушку, согрелся немного. Но это был не тот путь. Хотелось спать.

Нужно было немного отдохнуть после всех этих приключений, но уснуть на холоде я не мог. Пока, по крайней мере. Я вздохнул и попытаться расслабиться. Расслабиться и не давать холоду управлять собой, не позволять ему стучать моими зубами, не давать коченеть ногам и рукам.

Надо было превратиться в ящерицу, замедлить сердце, слиться с этим воздухом… Но изо рта шёл пар и уговорить себя не получалось. Ничего. Ничего. Это время утечёт так же, как и остальное, отмеренное нам, и превратится в воспоминания. А воспоминания ничего не могут сделать, и с каждой секундой дотягиваться до нас им становится сложнее и сложнее.

Ночь напоминала холодное ущелье перед боем. Тогда рядом были Никитос, Садык и Мамай… А сегодня я остался один… Я начал прогуливаться по этому небольшому помещению и приговаривать, как Женя Лукашин: «Пить надо меньше, надо меньше пить…»

Но, в отличие от Жени, мне билет до Ленинграда в настоящий момент купить было некому. Нужно было просто ждать. Ждать, ждать, ждать…

Этот хрен Давид, так его и разэдак, мог бы подыскать мне место покомфортнее. Хотя в плане психологического воздействия место было выбрано неплохо. А он, я это хорошо понимал, хотел на меня надавить. И не для того, чтобы испытать на прочность, вернее, не только для этого. Он хотел выжать из меня то, что ему было нужно — признание и настоящую, правдивую информацию.

Тот же Усы, по сравнению со мной, находился в условиях настоящего курорта. Впрочем, там такая задача и стояла. Я позаботился, чтобы его тюрьма была тёплой и сытной. Мне его ломать было незачем. А вот на меня нужно было надавить максимальное жёстко и вызвать нестерпимое желание как можно скорее убраться из этого карцера.

Впрочем, для карцера тут было не так уж и скверно. По крайней мере, можно было свободно прохаживаться. Можно было лежать, сидеть, стоять. В общем, чем не свобода?

И, как известно, всё в этом мире проходит, даже если тянется достаточно долго. Часы неумолимо отмеряли минуты и секунды, и в установленное время наступило утро. В половине девятого я услышал шаги снаружи и голоса. Заграждения и баррикады убрали, замок открыли, и дверь распахнулась.

В каземат зашёл Давид Георгиевич, элегантный, как рояль, в тёмном кашемировом пальто, шерстяных брюках, ботинках с иголочки и восхитительном, явно очень дорогом шарфе небрежно наброшенном на плечи поверх ворота. Щёки и подбородок Давида украшала благородная щетина длинною в два-три дня.

По аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе…

Он вошёл и молча уставился на меня. А я сидел на лавке и тоже молча смотрел на него. Он на меня, я на него. Это продолжалось некоторое время. Потом я кивнул.

— Присаживайтесь, — сказал я хмуро и указал на край лавки. — Всегда рад гостям.

Он повернулся к дверям, махнул рукой и один из телохранителей тут же занёс стул. Поставил напротив меня. Давид уселся и упёрся в меня тяжёлым взглядом вождя горных племён.

— Рассказывай, — сказал, наконец, он. — Где Никита? Как его взяли? Кому ты стуканул? Что сказал? Всё рассказывай. Здесь твоя последняя точка, в этой хате. Дальше идти некуда, только вниз, под землю.

— Судя по всему, они его пасли, — пожал я плечами, не обращая внимание на поэтические метафоры.

— Кто пас?

— Кагэбэшники.

— Какие кагэбэшники? — воскликнул он и нахмурился.

— Те, которые налетели. Как я-то его мог подставить? Я чё, заранее знал, куда он меня повезёт? Или, может быть, прямо при нём позвонил и сообщил куда ехать, да? Вы даёте, Давид Георгиевич. Вообще-то он сказал своей бывшей женщине, чтобы она пригласила меня на ужин. Послал людей в форме, чтобы они меня взяли, сунули в машину и привезли на этот завод или что там у вас. И типа это я его подставил? Нескладно у вас всё получается, но всё одно, кругом Краснов виноват, да?

— Крутить-финтить только не вздумай! Даже не пытайся, ясно? Говори всё как есть, рассказывай! Почему за ним следили? Что ты сказал ФСБ? Почему его взяли, а тебя выпустили? Давай, давай! Рассказывай, если жить хочешь.

— Давид Георгиевич, его взяли, да. А я-то при чём? Меня-то за что брать? И если откровенно, это же он меня прессовал, наезжал на меня. Похитил, пистолетом угрожал, всех собак на меня хотел повесить. Не я на него. Я вам про него хоть одно слово плохое сказал когда-нибудь?

— Каких собак он на тебя повесил? Что ты несёшь⁈

— Да я записал разговор. Можно послушать да и всё.

— Что⁈ Ах ты, сука ментовская! — воскликнул Давид.

Он вскочил, глаза вспыхнули, уставился на меня, как Троцкий на буржуазию.

— Что⁈ — развёл я руками. — Вы чего шухарите? Сами послушайте и сразу всё поймёте.

— Так ты ментам сдал запись, сука⁈ Они тебе микрофон повесили?

— Каким ещё ментам? Вы киношек насмотрелись? Я, во-первых, специально купил на «Али» диктофон. Вот вчера буквально привезли вечером, я на почту зашёл перед тем, как это всё началось. Спросите у своих, кто меня обыскивал, в кармане квитанция с почты была. Зайдите на телефоне в мой личный кабинет на «Али» и посмотрите, что я там покупал.

— Зачем ты его купил?