Дикие - Рори Пауэр

— Поднимайся, надо вернуться в школу.

Войти через ворота мы не можем, так что направляемся к северной оконечности острова, где на краю обрыва забор заканчивается мощными кирпичными колоннами. Нам придется вскарабкаться по ним и перелезть на территорию школы.

Я знаю, где мы находимся, а Риз не в состоянии нас куда-то вести, так что я пристраиваю дробовик на плечо, наклоняюсь и поднимаю ее на ноги. Я бы понесла ее, но, даже если б могла, вряд ли она бы мне позволила.

— Пошли, — говорю я. Она опирается на меня, и мы идем по дороге.

Когда мы добираемся до забора, на небе уже брезжит заря. Я не могу заставить себя посмотреть на крышу. Если ружейная смена на посту, пусть они застрелят нас сейчас, и дело с концом. Но никто не стреляет, и мы идем к краю острова вдоль границы леса, подступающего к забору и тянущего ветви через прутья.

В лицо хлещут брызги морской воды. С одной стороны высятся сосны, с другой — забор, а впереди ничего нет. Только выглаженный ветром гранит и двадцатифутовый обрыв. Я быстро оглядываю школу. В окнах темно, фонарь на крыше не горит. Нас никто не ищет. И на горизонте тоже никого: океан пуст и бесконечен, и волны одна за другой разбиваются о скалы.

Забор заканчивается на краю утеса гигантской буквой «Т», выложенной из толстого кирпича так близко к краю, что обойти ее невозможно. Ни нам, ни животным. Впрочем, на извести виднеются следы когтей и зубов. Похоже, кто-то все-таки пытался.

Я осторожно подвожу Риз к забору и помогаю ей опереться на кирпичную колонну. Она бледна, и ее стеклянные глаза подернуты пеленой.

— Эй. — Я легонько ее трясу. Провожу ладонью по ее щеке — кожа слишком холодная, слишком бледная. Возможно, у нее шок. Я помню звук, который издало ее плечо, помню, как она вскрикнула. Ей нужна помощь, и получше, чем могу организовать я. — Вернись, — зову я. — Риз, это я.

Она моргает — медленно, словно ничего тяжелее ей в жизни не приходилось делать.

— Я так устала, — хрипит она.

— Знаю. Последний рывок, ладно?

Тут железные прутья и кирпичи сходятся под нужным углом, а здесь кирпич достаточно выщерблен, чтобы найти опору и подняться наверх. Я помогаю Риз встать и разворачиваю ее лицом к забору.

— Видишь? — говорю я, указывая на участок колонны, примерно на высоте коленей, где кто-то выгрыз часть кирпича. — Забирайся, я подстрахую.

Ее правая рука — безвольная, бесполезная — висит вдоль туловища, но я не знаю никого сильнее Риз. И, несмотря ни на что, она упирается вывихнутым плечом в забор, ставит ногу в выбоину и со сдавленным стоном подтягивается. Чешуйчатая левая рука крошит известь, и я со странной гордостью наблюдаю, как она перебрасывает себя через забор.

Она оставила в извести зарубки, облегчив мне подъем. Вскоре я спрыгиваю с верхушки колонны и со стоном приземляюсь на порядком полысевший газон. Мы на территории школы. Мы дома.

Всхлипывая, Риз поднимается на ноги. Даже сияние ее волос потускнело, как если бы она таяла на глазах.

— Возвращайся в комнату, — шепчу я. — Я отнесу дробовик в конюшню и тоже приду.

Она кивает и, кажется, собирается что-то сказать — возможно, извиниться за свои слова, — но потом разворачивается и, натянув капюшон, исчезает в рассветном мареве.

Пробраться в конюшню оказалось настолько просто, что я всю дорогу оглядывалась, ожидая, что Уэлч выйдет из тени и приставит револьвер к моему лбу. Но если вернуться в спальню было легко, то Риз… С Риз-то и начались трудности.

Когда я вхожу в комнату, она сидит на моей койке, держась за раненое плечо, и секунду я просто смотрю на нее, на то, как свет играет на ее коже. Это ее жизнь развалилась на части, не моя. Но мне придется собирать нас заново.

— Эй, — говорю я. — Ты как, нормально?

Она фыркает и качает головой.

— «Нормально»?

— Прости, глупый вопрос. — По крайней мере она со мной разговаривает. Я прохожу дальше и закрываю за собой дверь. — Давай сделаем что-нибудь с твоим плечом.

Она не отвечает, и тогда я обхожу ее и тянусь к своей подушке. На ней до сих пор есть наволочка, хотя почти все наволочки мы перешили в подобие покрывал. Я вытаскиваю подушку и разрываю наволочку вдоль бокового шва.

— Не думаю, что оно совсем выскочило из сустава, — говорю я, хотя мы обе знаем, что злится она не из-за плеча. — Я сделаю перевязь, чтобы снизить нагрузку.

Я помогаю Риз согнуть руку у груди и оборачиваю вокруг наволочку. Я склоняюсь над ней, чтобы завязать узел, и замираю, когда она нервно вздыхает и утыкается лбом мне в грудь.

— Что с ним случилось? — шепчет она.

— Я не знаю, — говорю я. — Он провел в лесу много времени. — Я хочу сказать, что он не такой, как мы. Токс поглотила его целиком — так она не поступала ни с одной из нас.

Я украдкой провожу большим пальцем по ее затылку, а потом падаю рядом на кровать.

— Может, завтра получится сделать тебе нормальную перевязь. Или достать обезболивающее.

Она не отвечает — я не уверена даже, что она дышит. Я не позволю ей раствориться в себе. Я не позволю токс победить.

Я протягиваю руку и слегка сжимаю ей колено. Просто чтобы утешить, напомнить, что я рядом. Но она резко отодвигается.

— Риз?

— Не надо, — говорит она, и я вздрагиваю, когда она вскакивает на ноги и проводит по лицу серебряной рукой. — Не делай так.

— Прости. Надо было спросить.

— Нет, вообще, — говорит Риз, и, когда она поворачивается и смотрит на меня, я вижу маску спокойствия, прикрывающую смятение. — Остановись, Гетти.

— Ладно, — говорю я, примиряюще поднимая руки. Нам нужно успокоиться, и тогда мы придумаем, как все исправить. — Все хорошо.

— Нет, не хорошо, — рявкает Риз. — Ни хрена тут хорошего нет. — Она произносит эти слова безжизненно, как будто почти сдалась, и меня накрывает паника, потому что я не могу потерять еще и ее. — Я не знаю, как нам быть дальше, после того что ты сделала.

Нет, я не могу ее потерять, но я не могу бесконечно придумывать новые оправдания. И у меня не так много терпения, чтобы бесконечно оправдываться за то, что я спасла нам жизнь.

— Другого пути не было, — говорю я. Сжимаю кулаки так, что ногти глубоко впиваются в кожу. — Вопрос стоял просто: или он нас, или мы его, и я приняла единственно возможное решение.

— И что теперь, — ее голос сочится ядом, — мне нельзя злиться из-за того, что мой отец умер? Что токс изувечила его до такой степени, что тебе пришлось его убить?

Я вскакиваю на ноги и — не знаю почему, от злости или из чистого отчаяния, — завожусь так, что меня трясет.

— Нет, — говорю я, — тебе нельзя злиться из-за того, что я спасла тебе жизнь.

Риз прищуривается. Я готовлюсь к тому, что последует за моими словами. Я никогда не встречала человека, который любил бы драться, как она, и не знаю никого, кто мог бы ее превзойти. Но она молчит. Наконец Риз медленно вздыхает, и ее плечи расслабляются.