Нептунова арфа - Андрей Балабуха

Капитан и Зададаев переглянулись. Аракелов понимал их: впутываться в подобную историю было бы слишком рискованно. К тому же у «Руслана» есть своя утвержденная программа, и отступать от нее нельзя — слишком многое здесь завязано в единый узел… Интересно, как они будут открещиваться?..

— Мы были бы рады помочь коллегам из дружественной страны, но, — широко развел руками Зададаев, — к сожалению, экспедиция связана жестким графиком работ. Самым резонным, очевидно, будет обратиться с этой просьбой не к нам, а в Академию наук, чтобы в программе любой следующей экспедиции, может быть, нашего же «Руслана», эти исследования были предусмотрены как плановые. Мы все нимало не сомневаемся, что такое решение будет незамедлительно принято.

— Безусловно, — кивнул капитан. — Не исключено даже, что может быть создана совместная научная комиссия двух наших стран.

— Понимая сложность вашего положения, именно с этого мы и начали. Заместитель министра радостно улыбнулся и посмотрел на консула-совместителя, безмятежно дремавшего в кресле.

— И вам, товарищи, предложено решать эту проблему самим, на месте, исходя из реальных ваших возможностей, — закончил тот, и Аракелов не мог не восхититься умением сочетать тропическую дремоту с недреманным бдением. Он от души посочувствовал Зададаеву с Ягуарычем, еще бы — без меня мен женили…

Однако мастер отреагировал с завидным хладнокровием:

— Раз так — мы, конечно, постараемся изыскать возможности. По крайней мере, для предварительной рекогносцировки. И, думаю, изыщем. Не так ли, Константин Витальевич?

— Так, — кивнул Зададаев. — Хотя задачка, скажу я вам, типа «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»… Что ж, подумать надо.

— О, конечно же, конечно же, — улыбчивый караурец был воплощенное понимание. — Само собой, любое решение требует раздумия и обсуждения. Я хочу только напомнить, что задача эта имеет для нас жизненно важное значение, ибо связана с обеспечением безопасности судовождения, хотя и вне территориальных вод республики, но в зоне ее хозяйственных интересов…

— Я могу обещать лишь одно — сделать все, что в наших силах. — Зададаев постарался найти предельно осторожную формулировку, ибо не в его привычках было выдавать векселя, не имея твердого обеспечения.

— Это уже много. Это очень много, ибо мы глубоко уважаем науку вашей страны и верим в ее огромные возможности, — поклонился гость.

Деловая часть разговора, собственно, на том и закончилась. Капитан дружески проводил гостей.

— Ну и что ты об этом думаешь, Саша? — поинтересовался Зададаев, наливая себе сбитня из представительского капитанского фонда и подмигива при этом Аракелову. — Что делать будем?

— Э-э, Витальич, так дело не пойдет. С больной головы да на здоровую нехорошо это. Ты скажи, а я послушаю.

— Пилатист, — ухмыльнулся Зададаев. — Каков, а? — обратился он к Альперскому, приканчивавшему тем временем четвертую чашку кофе. — Кстати, много кофе вредно, учти. Но это так, между прочим. Всерьез тобой эскулапы заниматься будут, не я. А вот что с ним будем делать? — кивнул он на Аракелова.

— Что, что… Ему и поручим, вот что. Сейчас по программе на три недели подводных работ нет. И пользы нам с него, что с козла молока, — Альперский хитро ухмыльнулся. — Оставим его здесь, а по пути на Факарао подберем. Устроим тебе маленькие каникулы на Караури, Шурик. Рад небось?

Аракелов аж задохнулся от возмущения. Чего-чего, но такого предательства со стороны Генриха он не ожидал. Однако все его аргументы разбились о мгновенно сформировавшийся единый фронт Зададаева, Альперского и примкнувшего к ним Ягуарыча. В итоге остаток вечера и часть следующего дня «мозговой трест» экспедиции обсуждал, с какого конца браться Аракелову за это безнадежное дело. Впрочем, именно безнадежность предприятия в конце концов заставила Аракелова не только смириться со своей участью, но даже увлечься предстоящей миссией: и то сказать, уж коли влип он в свое время в эпопею Великого Морского Змея, почему бы не попытаться теперь раскусить тайну «Вахине Меа»…

Кончилось тем, что два дня спустя, когда «Руслан», с грохотом выбрав якоря, стал медленно двигаться к выходу из бухты, Аракелов смотрел ему вслед с Папаленимской набережной. Смотрел до тех пор, пока белоснежный силуэт судна не скрылся за скалистым изломанным контуром далеко врезающегося в море мыса Хопфул. Потом Аракелов повернулся и посмотрел на город. Выстроившиеся вдоль набережной высокие — по здешним меркам — дома закрывали перспективу; за ними, вдалеке, на ажурной мачте станции релейной спутниковой связи, вечерний бриз чуть полоскал бело-красно-черно-зеленое полотнище национального флага.

«Так, — сказал себе Аракелов, — ладно; пора приниматься за дело». Он еще не очень четко представлял себе, признаться, как именно станет осуществлять это благое намерение. Но сейчас это было не суть важно — утро вечера мудренее. Им овладело знакомое состояние, которое он называл пороговым: ты еще не знаешь, что и как делать, но решение будто бы само собой, независимо, зреет внутри, и ты уже как-то предчувствуешь, предощущаешь его, и остается лишь ждать, когда плод, налившись соком, сам упадет к твоим ногам.

— Заткнешь ты когда-нибудь свой магнитофон, Джайн? Слышишь ты? Я теб спрашиваю или, нет?

— Спрашивать никому не воспрещается.

— До чего же ты вежлив, просто с ума сойти можно от твоей обходительности, честное слово!

— Побереги свою иронию для более подходящего случая, детка.

— Если бы я знала, что это будет так, ни за что бы не согласилась отправиться с вами. Ах, плавание на собственной яхте! Ах, красоты Южных Морей… Ах, полная свобода!.. А на деле? Вонючий камбуз да твой распроклятый магнитофон, вот и вся свобода, все красоты… И еще сорок дней до Тонга…

— Ну, поплачь, поплачь, детка, тут так мало соленой воды…