Наставникъ - Денис Старый

— Я вижу, что вы боитесь и этого тоже. Разве не склонен будет тот господин, который проигрался в карты вам или каким-либо вашим подставным людям, поверить, что его обманули? Ведь он-то умеет играть. Ведь он не мог так проиграться. Определенно не мог, ни за одним честным столом не играл он так скверно, как за вашим. И тогда уже вопрос не о том, чьему слову поверят, а о том, во что с радостью поверит любой, лишь бы не считать себя проигравшим, — продолжал я.

— Достаточно! — воскликнул Самойлов.

Потом он подошёл к двери, выглянул с порога, проверяя, чтобы рядом никого не оказалось, закрыл дверь. Было дёрнулся подойти ко мне поближе, но одумался: остался на почтительном расстоянии.

— Мне нужны кое-какие бумаги из кабинета директора, — озадачил меня Самойлов.

Оказывается, вопрос-то тут не только в деньгах — скорее, в больших деньгах, которые Самойлов каким-то образом вывел со счетов гимназии. Учитывая то, что близится проверка, пускай, возможно, и не столь неизбежная, а весьма вероятная, то он стремился подчистить концы.

— Почему я? Почему не ваш холуй-комендант? Ведь договориться с губернским полицмейстером вам вышло в круглую сумму. И я строптивый, — спросил я.

На ответ, правда, особо не надеялся, потому был несколько удивлён, что он всё же последовал.

— При всём при том, что вы — отъявленный прожигатель жизни, я не сомневаюсь в том, что вы будете знать, какие именно бумаги нужно взять. Как вы изволили выразиться, мой холуй может не разобраться, — сказал Самойлов. — Он пробовал, если уж хотите на чистоту. Принес мне… Мне нужны расходные ведомости за прошлый год и текущие полгода. Не каждый поймет, о чем идет речь.

— А ещё меня можно подставить, а комендант вам покамест нужен, ведь он продолжит для вас воровать, — сказал я, подняв бровь.

— Даже для человека образованного вы слишком быстро делаете выводы. А поспешишь, как говорят в народе, народ насмешишь. Но я не стану ни опровергать ваших слов, ни соглашаться с вами. У вас выбора нет, господин Дьячков, — тут Самойлов вздёрнул подбородок. — В противном случае вас обвинят в трёх убийствах и ещё в пяти грабежах. Это не составит особого труда, тем более, что отношение к вам в городе только лишь благоволит к этому. Все только обрадуются такой новости.

Он замолчал, потому что, видно, сказал всё, что хотел. Теперь, отойдя к стене, он ждал моего ответа.

Я задумался. Кажется, проявив упорство, я теперь могу получить проблему, решить которую буду не в состоянии. По крайней мере, приемлемых решений не просматривалось.

Бежать куда-нибудь на Дон? Или в Сибирь? Вряд ли подобный побег будет намного лучше, чем арестантская роба. Но всяко лучше, чем верёвка на шее.

Сомневаться же в том, что найдутся свидетели, которые «видели», как я избиваю того же самого господина Соца, или «убиваю» какого-то приказчика, о смерти которого я краем уха слышал, но не придал значения происшествию, не приходилось.

— И тогда вы от меня отстанете? — я сделал вид, что готов согласиться.

— Вы должны будете вернуть те триста рублей, — проговорил тот, и губа его мстительно дёрнулась. — Не сразу, я готов подождать да хоть и год. Но если бы я прощал долги, то не смог бы стать состоятельным человеком.

Самойлов злорадно улыбался. Ему не понравилось, что вначале я смог его испугать и сам об этом теперь знал, и теперь он вдвойне ликовал, празднуя победу. Он уже считал, что сломал меня и что теперь я должен согласиться на всё что угодно.

И будь на моём месте кто-то другой, весьма вероятно, так бы оно и было.

— Теперь же вы расскажете мне о том, какие именно бумаги вы хотите, чтобы я нашёл у господина Никифора Фёдоровича Покровского. Только ведомости приходные? Акты передачи какого-то имущества? Покупки по завышенным ценам чего-либо, что нужно было гимназии?.. Если я буду знать, что именно вам нужно, то я это найду. Но не сразу. Вы должны понимать, что действовать я буду осторожно, — сказал я.

— Всенепременно, господин Дьячков. И я рад, что вы всё-таки оказались человеком не лишённым рассудка, — победно говорил Самойлов. — Уверен, что в Московском университете вас обучили достаточно, чтобы вы сами нашли нужное. Вы же стажировались ревизором?

Я промолчал. Просто не знаю, так ли это.

Что ж, секрет в том, что мне эти бумаги тоже интересны: по ним будет понятно, кто обманывал Покровского, обкрадывая гимназию.

А уж позже я откажусь или ещё как-то выйду из игры. Но мне нужно выгадать время. Сделаю это сейчас — и из полицейской управы выйду только для того, чтобы дальше пройти по инстанциям и быть осуждённым.

Судя по всему, система в городе прогнила насквозь. И я не буду тем шариком, что покорно бежит по желобкам. Я буду тем, кто изучит их и хорошо прицелится.

Самойлов тем временем, походив туда-сюда в этом тесном помещении, выговорил последние условия:

— У вас будет неделя, не больше. Ибо менее чем через две недели прибудет господин Голенищев-Кутузов, и к этому времени никаких крамольных документов у Покровского быть не может. И не будет.

Взгляд его тёмных глаз недвусмысленно намекал — если надо будет, он и гимназию вместе с этими документами спалит, и меня, и Покровского. Я принял это сообщение, медленно кивнув.

— Я требую пропустить меня! — услышал я за дверьми знакомый голос.

— И вы не смеете отказать мне в возможности узнать, почему и зачем вы забрали моего служащего! — возмущался в стычке с полицмейстером или городовым Никифор Фёдорович Покровский.

Честно, даже как-то стало тепло на душе. Может, и директору от меня что-то нужно. Не удивлюсь, что тоже попробует меня использовать в каких-то интригах и потому так защищает. Да так ли? Нет. Должна быть хоть какая-то вера в людей. Вот и я буду думать, что он сейчас пришёл в полицейскую управу именно для того, чтобы узнать обо мне — о своём сотруднике, разобраться, что же происходит, и, может быть, даже помочь.

— Лёгок на помине… Я надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что если хоть что-нибудь станет известно из того, что я вам сказал, вы умрёте, и весьма вероятно, что лютой смертью, — сказал Самойлов. — Что же до моей смерти…

— Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертный, — подумайте об этом на досуге.

— Не смейте…

Я не стал