Лаосский Гамбит - Сим Симович

Скобарь, издав радостный рык, подхватил Шульгу под здоровое плечо и бережно опустил на ковер из мягкого мха.

Хмельницкий упал на колени рядом со своим стрелком.

— Как ты ушел⁈ Тебя же там накрывали шквальным огнем! — не веря своим глазам, выдохнул командир.

Снайпер слабо усмехнулся, глядя в ночное небо сквозь кроны.

— Господь уберег. Когда склады начали рваться, их прожектора лопнули. Волна ударила по скале. Я просто отпустил камень и скользнул по осыпи вниз, прямо в зеленку… — Шульга скривился от боли, когда медик начал бесцеремонно разрезать на нем форму. — А дальше — по звездам и по вашему следу. Громко вы уходили, как стадо слонов…

— Потерпи, родной, потерпи! — Иннокентий Петрович уже распаковывал свои трофейные американские богатства. — Касательное пулевое, ребра целы, но крови потерял ведро! Сейчас я тебя штопать буду заморскими нитками. Жить будешь, стрелок!

Эскулап вколол раненому лошадиную дозу обезболивающего и принялся виртуозно, с машинной скоростью обрабатывать рану, засыпая ее антибиотиками и накладывая тугую эластичную повязку.

Вокруг группы царил полумрак, освещаемый лишь далекими багровыми отблесками пожара, отражающимися от низких облаков. Огромная американская машина подавления была сломана, пережевана и выплюнута.

Семён поднялся на ноги. Офицер окинул взглядом своих людей. Израненные, черные от копоти, оглохшие, но абсолютно непобежденные. Они совершили невозможное — вшестером уничтожили стратегическую военную базу и сорвали операцию, которая должна была похоронить партизанское движение в целом регионе.

— Отличная работа, медицина, — рязанец хлопнул Пилюлю по плечу, когда прапорщик закончил перевязку и помог Нестору сесть. — Сможешь идти, Шульга?

— Дойду, командир, — твердо кивнул снайпер, опираясь на плечо подоспевшего Кабыздоха. — Зло повержено. Теперь можно и домой.

— Домой пока рано. Но из этого квадрата уходим, — скомандовал инструктор, поправляя лямки рюкзака, в котором лежал бесценный груз секретных документов ЦРУ. — Растворяемся в джунглях, славяне. Пусть думают, что нас забрали инопланетяне. Темп средний, следы маскировать. Уходим к запасной точке, к нашим раненым.

Черные силуэты десантников один за другим скользнули в густые заросли, бесшумно ступая по мягкому мху. Лаосский лес сомкнулся за их спинами, скрывая любые следы, оставляя заокеанским аналитикам из Лэнгли лишь пепел, позор и леденящий душу страх перед русским спецназом.

Рассвет над Индокитаем занимался неохотно. Солнце с трудом пробивало густую, маслянистую пелену черного дыма, затянувшую полнеба над долиной. Джунгли, пережившие ночью локальный апокалипсис, постепенно приходили в себя. Снова несмело застрекотали цикады, в кронах баобабов перекликнулись невидимые птицы, а утренняя роса попыталась смыть с широких листьев папоротника жирную серую копоть.

Для отряда советских диверсантов этот рассвет стал самым красивым зрелищем в жизни. Они выжили там, где законы математики и тактики не оставляли им ни единого шанса.

Запасная точка сбора находилась в глубоком карстовом разломе, надежно укрытом корнями вековых деревьев. Когда пятеро измотанных, перемазанных грязью и запекшейся кровью теней беззвучно соскользнули на дно оврага, их уже ждали.

Капитан Нгуен, дежуривший у входа в пещеру с трофейной винтовкой наперевес, при виде русских солдат замер, словно пораженный молнией. Вьетнамский партизан, прошедший сквозь горнило жесточайших боев, смотрел на псковскую десантуру с мистическим, почти религиозным благоговением. Азиатский офицер молча, не произнося ни слова, отложил оружие и низко, в пояс, поклонился возвратившимся богам войны.

— Принимай пополнение, союзник, — хрипло выдохнул старший лейтенант Хмельницкий, отвечая на приветствие коротким кивком.

Под каменными сводами пещеры пахло сыростью и медикаментами. На настилах из пальмовых листьев лежали ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов. При виде командира оба раненых попытались вскочить, но тут же скривились от боли.

— Отставить гимнастику! — грозно рыкнул прапорщик Пилюля, сгружая свою пухлую сумку на плоский камень. Эскулап мгновенно перешел в режим главврача полевого госпиталя. — Лежать смирно, а то живо клистир пропишу! Так, калеки, в очередь! Сначала осматриваю тяжелых, потом перевязываю царапины, потом выдаю спирт для внутреннего обеззараживания!

— Петрович, ты настоящий садист, — блаженно простонал Ян Генрихович Кабыздох, со стоном опуская свое гигантское тело на землю. Штурмовик привалился спиной к холодной стене и вытянул гудящие ноги. — Начинать нужно было с третьего пункта. Как писал великий Эрих Мария Ремарк: «Самое сильное чувство — это разочарование». Не разочаровывай меня, доктор.

— Я тебе сейчас клизму с ромашкой пропишу вместо Ремарка, философ недоделанный, — беззлобно огрызнулся медик, аккуратно разматывая повязку на боку Нестора Прокопьевича.

Снайпер перенес марш-бросок стоически. Крестоносец сидел, прикрыв глаза, и тихо шевелил губами, вознося благодарственные молитвы. Рана оказалась чистой, без воспалений, что в условиях влажных тропиков можно было считать настоящим чудом.

Иван Михайлович Скобарь тем временем с глубокой, неподдельной скорбью рассматривал свой пулемет. Ствол «Печенега» повело от запредельных температур, металл пошел радужными разводами, а газоотводная трубка намертво прикипела к ствольной коробке.

— Загнал я тебя, зверюга, — басовито, с ноткой вины пробормотал псковский богатырь, поглаживая искореженное оружие огромной ладонью. — Прости, родной. Не выдержало твое железное сердце нашей пролетарской ярости. Придется теперь у капиталистов новый аргумент отбирать. Благо, они щедрые.

Аристократ выглядел так, будто только что вернулся с утомительной, но весьма успешной светской охоты на лис.

— Осмелюсь заметить, господа, — бархатным голосом произнес сапер, оглядывая товарищей. — Ущерб, нанесенный нами экономике Соединенных Штатов за эту ночь, вполне сопоставим с годовым бюджетом небольшой африканской республики. Двадцать уничтоженных самолетов, склады горюче-смазочных материалов, арсенал спецбоеприпасов и полностью разрушенная инфраструктура. Я уже не говорю о морально-психологическом уроне. Лэнгли будет рыдать крокодиловыми слезами.

Семён, скинув с плеч потяжелевший вещмешок, тяжело опустился на снарядный ящик. Командир расстегнул непослушными, сбитыми в кровь пальцами тугие брезентовые ремни.

— Инфраструктура — это пыль, Арнольд, — голос рязанца прозвучал глухо, но веско. Усталость навалилась на офицера свинцовой плитой, но глаза горели триумфом. — Металл они новый наштампуют, бетон зальют. А вот это они уже не восстановят.

Инструктор перевернул рюкзак. На сырую землю пещеры с глухим стуком выпали трофеи из сейфа американского резидента. Обгоревшие по краям красные папки с грифом «TOP SECRET», толстые кодовые блокноты в кожаных переплетах, свернутые в тугие рулоны полетные карты и списки агентурной сети.

В пещере повисла благоговейная тишина. Даже прапорщик Пилюля замер с ампулой в руке. Все прекрасно понимали, что лежит перед ними.

— Матерь божья… — благоговейно выдохнул сержант Рябов, протирая грязное лицо. Радист потянулся