Лекарь Империи 5 - Александр Лиманский

Но, с другой стороны, какая разница, каковы его истинные мотивы? Сломленный и контролируемый шпион, который думает, что он ученик, — это даже полезнее, чем просто сломленный шпион. Он будет предсказуем.

— Для этого вы должны сначала доказать свою верность, — сказал я прямо, глядя ему в глаза.

— Готов доказывать, — без малейшего колебания ответил Крылов. — Буду ждать столько, сколько потребуется.

Мы вышли из ординаторской. Шаповалов выждал, пока Крылов, ссутулившись, скроется за поворотом коридора.

— Веришь ему? — спросил он тихо, без своей обычной язвительности.

— Пока нет, — честно ответил я. — Но он подает надежды. Сломленный враг, мечтающий стать учеником, — это предсказуемый враг. Его можно контролировать. И использовать.

— Согласен, — кивнул Шаповалов. — Будем наблюдать. Пусть пока бумажки перебирает, пользу приносит.

Следующие два часа я гонял хомяков по палатам. Они ходили за мной гуськом, с блокнотами наперевес, ловя каждое слово. Для них это была не просто рутина, а настоящий мастер-класс.

Я же, в свою очередь, получал странное, почти забытое удовольствие от наставничества. В прошлой жизни я любил возиться с толковыми ординаторами, делиться знаниями. И эти трое, лишившись токсичного влияния Борисовой, оказались на удивление способными.

— Фролов, почему антибиотик широкого спектра? У пациента же четкая клиника стрептококковой ангины, подтвержденная мазком! Ты собираешься палить из пушки по воробьям, рискуя вызвать резистентность и побочные эффекты? Прицельный удар, Максим, всегда лучше ковровой бомбардировки.

Фролов кивал и записывал.

— Величко, СОЭ пятьдесят при абсолютно нормальных лейкоцитах. О чем думаем в первую очередь? Не спеши с воспалением. Подумай о том, что еще может так сильно влиять на скорость оседания эритроцитов. Например, белки. Аномальные белки. Какое обследование назначим?

Величко шкрябал ручкой в блокноте, высунув язык.

— Муравьев, пациентка жалуется на «голодные» боли в эпигастрии. Что назначаем в первую очередь, не дожидаясь анализов? Нет, не спазмолитик. Это лечение симптома, а не причины. Мы должны защитить слизистую. Ингибиторы протонной помпы. Просто, дешево и эффективно. Сначала защищаем, потом разбираемся.

Наконец, мы дошли до палаты Рустама Шахназарова. Я взял его историю болезни, еще раз пробежался по результатам обследований. УЗИ, которое ему успели сделать, показывало «умеренные диффузные изменения в стенке слепой кишки».

Классическая отписка узиста, который что-то увидел, но не смог понять, что именно, и решил не брать на себя ответственность. Бесполезная бумажка.

— Рустам, как самочувствие? — я зашел в палату. Хомяки остались в коридоре.

— Боли стали меньше, господин лекарь, но все равно тянет, — Шахназаров показал на правую подвздошную область.

Я положил ладонь ему на живот и активировал Сонар, сканируя брюшную полость. Картинка была размытой, мешали газы в кишечнике, но что-то там определенно было не так.

Стенка слепой кишки действительно выглядела утолщенной, отечной, а аппендикс… он был странным. Не воспаленным в классическом смысле, а каким-то плотным, ригидным. И что-то было вокруг него. Какая-то инфильтрация, которую я не мог четко дифференцировать.

— КТ брюшной полости с контрастированием, — сказал я, повернувшись к троице в коридоре. — Срочно. Фролов, Величко, подготовьте пациента и сопроводите в радиологию.

— Что-то серьезное? — забеспокоился Шахназаров, услышав команду.

— Нужно уточнить диагноз, — я ободряюще улыбнулся ему. — Не волнуйтесь, все под контролем. Просто хочу быть уверен на сто процентов.

Я вышел из палаты Шахназарова, оставив его на попечение Фролова и Величко, которые тут же принялись объяснять пациенту суть предстоящей процедуры КТ. Нужно было найти Шаповалова и согласовать срочное обследование, выбив для него «окно» в плотном графике работы томографа.

Я направился в сторону ординаторской, мысленно прокручивая в голове дифференциальный диагноз. Хронический аппендицит, болезнь Крона, опухоль слепой кишки… Вариантов было немного, но каждый требовал своего, особого подхода.

Едва я завернул в полупустой коридор, ведущий к хирургическому блоку, как буквально нос к носу столкнулся с инквизитором Мышкиным. Он шел мне навстречу быстрым, почти бегущим шагом, и выглядел крайне встревоженным.

Он был без своего обычного плаща, в строгом сером костюме, который был слегка помят, словно он провел бессонную ночь.

— Илья, привет! Срочно нужна твоя помощь, — сказал он без лишних прелюдий, протягивая мне руку.

— Что случилось? — я сразу понял, что дело не терпит отлагательств. У Мышкина было такое лицо, тревожное. И рукопожатие было вялым

— Я организовал встречу с Волковым и Сычевым. Тебе нужно их проверить. То о чем мы с тобой говорили. Но нужно именно сегодня, сейчас. В следственном изоляторе Гильдии.

— Почему такая срочность? — я нахмурился, пытаясь уловить скрытый смысл в его словах.

Мышкин оглянулся по пустому коридору, словно переживая, что нас могут подслушать, хотя вокруг не было ни души. Он помолчал секунду, потом тяжело выдохнул:

— Ты еще не знаешь? Алина Борисова повесилась в своей камере. Два часа назад.

Я замер. Воздух в легких будто превратился в лед. Все звуки больницы — далекие голоса, шаги, гул вентиляции — мгновенно стихли, сменившись оглушительной тишиной в моей голове.

Повесилась. Сама? Или ей «помогли»? Второй вариант был куда более вероятным. Это меняло все.

Если Борисова мертва, значит, «Архивариус» не просто заметает следы. Он устраняет свидетелей. Быстро, жестоко и эффективно, даже в стенах следственного изолятора.

И теперь Волков с Сычевым могут быть следующие в списке. Их молчание больше не гарантирует им жизнь. Наоборот, оно делает их следующей мишенью.

— Едем, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и незнакомо. — Немедленно.

Глава 16

Черный седан несся по улицам Мурома, игнорируя редкие сигналы светофоров. Мышкин вел машину сам — сосредоточенно, жестко, с той уверенностью, которая говорит о том, что он не доверяет водителям в таких деликатных делах.

Я смотрел в окно на мелькающие серые дома, но не видел их. В голове я снова и снова прокручивал события, пытаясь сложить их в единую, логичную картину.

— Как это произошло? С Борисовой⁈ — спросил я, наконец поворачиваясь к инквизитору.

— Зашли проверить утром, а она висит, — Мышкин сжал руль так, что побелели костяшки. — Уже мертвая. Часа два как минимум.

Повесилась? Вряд ли. Мой врачебный опыт из прошлой жизни кричал, что это слишком просто, слишком удобно. Самоубийство через повешение — это не просто акт отчаяния, это сложный физиологический процесс, который оставляет на теле совершенно определенные, четкие следы. И эти следы очень легко подделать, если знаешь как… но так же легко и разоблачить, если