Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

День покатился дальше своим чередом. Я обошёл тяжёлых, переписал назначения, поставил подпись под десятком карт, отбил атаку завхоза, который требовал немедленно решить судьбу прохудившейся крыши над процедурным крылом, успел проглотить в буфете холодный пирожок с капустой, запив его тем самым больничным кофе, который Ника называла отработанным мазутом, и к семи вечера почувствовал, что готов к нормальному ужину и человеческому сну.

Перед тем как выдохнуть, я набрал Нику.

— Ну? — сказала она вместо «алло». — Живой?

— Живой. А ты как?

— А я прекрасно, — в трубке слышался стук и шорох разворачиваемой бумаги. — Разбираю коробки. Ты не представляешь, сколько у нас, оказывается, барахла. Откуда оно берётся? Мы же только въехали. Нашла твою старую кружку с отбитой ручкой, ту самую. Хотела выбросить.

— Не смей.

— Так и думала. Оставила, — она хмыкнула. — Папа в саду копается с утра. Выписал из питомника какие-то кусты, теперь воюет с глиной. Говорит, к осени будет смородина. Давление в норме, таблетки пьёт, я слежу. Сегодня даже не ворчал ни разу, представляешь?

— Это подозрительно.

— Вот и я думаю, — она помолчала, и стук коробок затих. — Ты там сам-то ешь хоть что-нибудь? Или опять весь день на больничном кофе?

— Ем, — соврал я.

— Врёшь, Разумовский. По голосу слышу. Приедешь, накормлю. И не смей засыпать в ординаторской, у тебя дома кровать и беременная жена, между прочим.

Я улыбнулся в темнеющее окно.

— Скоро буду, — сказал я. — Часа через два. Доделаю и приеду.

— Жду. — И, помолчав: — Береги себя там, ладно?

Я положил трубку и какое-то время сидел в полумраке кабинета, и впервые за всю эту вязкую неделю в груди отпустило по-настоящему. Дом. Смородина к осени. Кружка с отбитой ручкой. Где-то там, за рекой, в новом доме копается в глине выздоровевший тесть и ждёт жена, у которой под сердцем растет мой ребёнок.

На правом плече знакомо завозились.

Я уже привычно открыл рот, чтобы отбрить Фырку какую-нибудь колкость про орех, который я ему так и не отдал и осёкся. Мех под щекой был не рыжий. Серебристый.

Айла сидела на моём плече, аккуратно сложив перепонки, и смотрела на меня круглыми чёрными глазами.

— Я теперь с тобой, Лукумон, — сказала она.

Я медленно повернул голову. Серебристая летяга сидела на мне так, будто сидела тут всегда.

— А где Фырк? — спросил я.

— Полетел за Шипой и Вороном, — спокойно ответила Айла. — На разведку, по их следу. Не злись на него, Лукумон. Он сам вызвался. Ррык не хотел его пускать, но рыжий упёрся.

Внутри у меня всё опустилось, а следом поднялась холодная злость. Сам вызвался. Полетел. По следу двух духов, которые ушли неделю назад и сгинули без единого знака. Никто меня не спросил. Никто не предупредил. Просто взяли и решили за моей спиной, кому куда лететь и кого мне не говорить.

— Значит, так, — медленно начал я, разворачиваясь к летяге. — А ну-ка, объясни мне, с каких это пор вы там, наверху, решаете…

Договорить я не успел.

Под потолком взвыла громкая связь, разорвав вечернюю тишину коридора:

— Красный код, палата сто пять! Красный код, палата сто пять!

Сто пятая. Мария.

Я вскочил, опрокинув стул. Айла вцепилась коготками мне в плечо, чтобы не слететь, и я понёсся по коридору, расталкивая попавшийся на пути столик с лотками, не разбирая дороги. Десять метров, поворот, ещё двадцать. Дверь сто пятой нараспашку, внутри уже мечется дежурная сестра, мониторы заходятся воем на одной непрерывной ноте.

Я влетел в палату и на мгновение застыл на пороге.

Марию выгибало дугой. Она хрипела, ловила воздух раскрытым ртом и не могла поймать, грудная клетка ходила ходуном, втягиваясь под рёбрами. По подбородку из угла рта тянулась струйка розовой пены, и с каждым судорожным вдохом её становилось больше. Бинты на руках и ногах набухли ярким, кровь шла из четырёх точек с удвоенной силой, проступала сквозь марлю, капала на простыню. А теперь к ней добавилась ещё и кровь изо рта, пенистая, лёгочная.

Монитор показывал сатурацию семьдесят два и падающую. Давление валилось.

— Кислород на максимум! — крикнул я, бросаясь к кровати. — Отсос сюда, живо! Тарасова и реанимационную бригаду в сто пятую!

Дежурная сестра уже тянула к лицу Марии маску, я перехватил, прибавил поток до отказа. Девушка билась, отпихивала маску, захлёбывалась собственной пеной. Я подхватил наконечник отсоса, завёл ей в угол рта, и в прозрачную трубку, пузырясь, потянулась светло-розовая жижа.

В дверях вырос Тарасов, на ходу натягивая перчатки, за ним вкатили реанимационную тележку.

— Что у нас⁈ — Он оценил монитор одним взглядом. — Сатурация в пол провалилась!

— Лёгочное кровотечение, нарастает, — отрывисто бросил я. — Готовь интубацию, она сейчас не продышит. Мешок, клинок, трубку на восемь. Вторую вену, широкую. И поднимай операционную с трансфузиологом, нам понадобится кровь, много.

Тарасов работал молча и быстро, как привык под огнём. Зашипел кислород, щёлкнул клинок ларингоскопа. Я держал голову Марии и отсасывал кровь, чтобы он хоть что-то разглядел в этом красном месиве, а мониторы выли на одной непрерывной ноте, требуя, чтобы кто-нибудь немедленно сделал хоть что-то.

Сатурация показывала шестьдесят восемь.

И вот тут, держа на руках захлёбывающуюся кровью девочку, я с ледяной ясностью понял то, чего складывать не хотел.

Высокая доза гормона придавила иммунитет и тем самым сорвала какую-то заслонку, за которой пряталось то, чего я не разглядел. Я подавил защиту. А то, что эта защита всё это время держала взаперти, теперь вырвалось наружу и рвало девочке лёгкие.

Я поставил неверный диагноз и лечил не ту болезнь. Моё лечение убивало её прямо сейчас, у меня на руках, а я понятия не имел, что с ней происходит на самом деле.

Глава 13

Я держал запрокинутую голову Марии и не давал ей захлебнуться собственной кровью, а в груди холодным гвоздем сидело одно, я лечил не ту болезнь. Разбираться с этим было некогда. Сначала надо было не дать девочке умереть от моей ошибки в ближайшие минуты.

— Тарасов, трубка! — крикнул я. — Восьмёрка, клинок, мешок. Семён, преднизолон долой, сейчас же, выдергивай систему!

Семён метнулся к стойке, перекрыл капельницу и выдернул иглу из вены. Янтарная струйка гормона, та самая, что должна была вытащить девочку, а на деле её валила, перестала капать ей в кровь. Я уже знал, что с опозданием, но додумывать эту мысль до конца сейчас не имел права.

Тарасов вырос с другой стороны кровати, отщёлкнул клинок ларингоскопа, и зелёный огонёк лампочки лёг Марии на залитые кровью губы.

— Не вижу ни черта, —