Лекарь Империи 22 - Александр Лиманский

— Отсос мне, — я перехватил у сестры наконечник и завёл его Марии в угол рта, в самую глубину, где клокотало и пузырилось. В прозрачную трубку потянулась светло-розовая жижа, с каждым качком насоса горло понемногу очищалось, и наконец между связками блеснул просвет.

— Вижу, — выдохнул Тарасов. — Подай.

Я вложил ему в руку трубку, он провёл её одним движением, раздул манжету, и Семён уже навинчивал мешок. Первое сжатие, второе. Грудная клетка пошла вверх, симметрично, обе половины. Тарасов прижал фонендоскоп под ключицами, перенёс по бокам.

— В лёгких, дыхание есть, — буркнул он. — Хрипит, но есть. Где аппарат?

Реанимбригада уже вкатывала ИВЛ. Я перехватил линию у медсестры и сам набирал режим.

— Жёсткая вентиляция, — говорил я, не отрываясь от панели. — Кислород сто процентов. И ПДКВ задери, давление в конце выдоха, восемь, нет, десять сантиметров. У неё лёгкие тонут в крови и плазме. Если я создам в альвеолах постоянный подпор, я этим давлением придавлю и отёк, и кровь из мелких сосудов. Заодно не дам альвеолам схлопнуться. Это её сейчас держит.

Аппарат подхватил дыхание, цифры на мониторе дрогнули. Сатурация стояла на шестидесяти восьми, держалась и поползла. Семьдесят. Семьдесят четыре.

— Пошла, — сказал Семён вполголоса, будто боялся спугнуть. — Восемьдесят один.

— Седация и миорелаксант, — я кивнул на укладку. — Пусть спит и не борется с трубкой. И транексам в вену, грамм. Кровь надо унять, пока я думаю, чем именно у нас кровит.

Все это время у меня на плече сидела Айла, вцепившись коготками в халат, и при каждом моём рывке к кровати приникала ниже, чтобы не слететь. Серебристая летяга молчала.

Сатурация добралась до девяноста и надежно встала. Розовая пена в трубке отсоса иссякла до бледных розовых нитей. Монитор перестал выть и перешёл на ритмичный писк.

Тарасов выпрямился, стянул запотевшую маску, оглядел девочку на кровати, опутанную трубками и проводами.

— Удержали, — сказал он. — Пока. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде стоял вопрос, который он не задавал вслух при медсёстрах. Что это было.

Я не ответил. Я смотрел на капельницу с преднизолоном, которую Семён отставил в сторону, на эту полупустую банку, и считал в уме миллиграммы гормона, что по моей вине успели уйти ей в кровь.

Получалось много. Я придавил ей иммунитет, как и хотел. Только под этим придавленным иммунитетом пряталось что-то ещё, что-то, чего я не разглядел, и теперь оно вырвалось наружу и рвало девочке лёгкие.

Я сам подвёл её к этому краю. Своей рукой, своим назначением и уверенностью.

— Семён, остаешься с ней, — сказал я. — Параметры каждые пять минут, сатурация, давление, темп по дренажу из трубки. Чуть что не так, кричи. Тарасов, со мной. Зови всех в ординаторскую. Будем разбирать, как я едва не угробил пациентку.

В ординаторской было сумрачно. Кто-то зажёг только настольную лампу над столом, доска с симптомами тонула в полутьме, а на ней белели мои собственные вчерашние строчки, под которыми я с такой уверенностью подписал диагноз.

Грач ссутулившись сидел у стены, и крутил в пальцах маркер. Лицо у него было серое. Его стройная, выверенная теория, та, которой он сам ещё днём гордился, лежала сейчас в палате под трубкой ИВЛ. Я знал, каково ему. Я знал это лучше всех, потому что назначение подписывал я, а не он.

Зиновьева встала у окна, скрестив руки. Тарасов оседлал стул задом наперёд. Я подошёл к доске, взял маркер и обвёл жирным кругом одно слово.

Преднизолон.

— Давайте по-честному, — сказал я. — Я ошибся. Мы поставили идиопатическую тромбоцитопеническую пурпуру и ударили по иммунитету гормоном. А через несколько часов получили отёк лёгких и лёгочное кровотечение. Гормон тут не случайность. Преднизолон давит иммунитет. Значит, мы своими руками сняли с поводка то, что иммунитет всё это время держал. Где-то в ней сидела незаметная инфекция и она рванула.

— Стоп, стоп, — Тарасов качнул головой. — Илья Григорьевич, давайте без фокусов. Вы что мне предлагаете? Две болезни у одной монастырской девчонки? Скрытая инфекция в лёгких и отдельно спонтанные кровотечения из ладоней? Так не бывает. Бритва Оккама, слыхали? Не плоди сущности. У пациента ищи одну причину, которая объясняет всё разом. Одну.

— Хорошая бритва, — согласился я. — Только тупая. Иногда болезнь у человека и правда одна. А иногда их столько, сколько влезет.

— Да и инфекции-то никакой нет, — подал голос Грач, не поднимая глаз. Он наконец оторвался от маркера. — Я смотрел свежие анализы, перед самым кризисом брали. Лейкоциты в норме. Ни сдвига формулы, ни воспаления, ничего. Где инфекция, Илья? По крови её нет. А тромбоциты как были на дне, так и остались. Вот что мне покоя не даёт. Мы влили ей преднизолон. Если бы это была аутоиммунная пурпура, как я сказал, гормон бы их поднял. В этом весь смысл лечения. А они не шелохнулись. Тромбоциты не отреагировали на гормон вообще, — он поднял на меня глаза, и в них стоял тот же холодный страх, что и днём, страх, что его подвела голова. — Так не бывает при ИТП. Мой диагноз не сходится с собственным лечением.

Я молчал. Грач, сам того не зная, нащупал ту самую щель, в которую всё проваливалось. Преднизолон не поднял тромбоциты. Потому что их некому было поднимать. Потому что иммунитет жрал их не так, как мы решили. А может, и не жрал вовсе.

Дверь приоткрылась, и в ординаторскую заглянула Лена.

Она помогала в реанимации, обмывала Марию, ставила катетеры, и сейчас выглядела выжатой досуха. Бледная, в забрызганном халате. После той ночи с контактом она и так ходила сама не своя, а сейчас и подавно еле держалась на ногах. Лена прошла к кулеру, налила воды, выпила залпом и привалилась к стене.

— Бедная девочка, — сказала она негромко. — Вся в синяках. Будто её колотили. Я ей вену искала, а у неё от каждого касания под кожей лиловое расползается. И руки эти. Я катетер поправляла, а она сквозь сон стонет, плачет, говорит, горит. От иглы, говорит, рука горит огнём.

Я опустил маркер.

— От иглы, — повторил я. — Горит огнём. От укола.

— От укола, — Лена подняла на меня глаза. — Я ещё подумала, бредит. Какой огонь от тонкой иглы.

Я медленно повернулся к доске. И стёр ладонью «ИТП».

В голове сошлось то, что лежало на виду и не складывалось. Жжение под кожей за час до раны. Кровь из целой, неповрежденной кожи. И вот теперь, огромный синяк от обычного укола, и снова это жжение, боль на месте прокола. Не там кровь. Совсем не