Двери иных миров - Роберт Хайнлайн

Они добрались до места назначения просто в два счета; новый водитель не только нагнал потерянное время, но, похоже, и обогнал график. Их встречала перекинутая через дорогу арка с надписью: «Всеамериканская ярмарка и выставка искусств», и ниже: «Да пребудет с вами мир и благоволение»^[10].

Они въехали под арку и остановились.

Миссис Эванс подскочила.

– У меня здесь встреча – надо бежать! – объяснила она и засеменила к двери. Обернувшись у выхода, она крикнула: – До скорого, молодой человек! Встретимся на Главной улице! – И исчезла в толпе.

Джон Уоттс вышел последним и обернулся к водителю:

– Да… э-э-э… вот насчет моего багажа. Я бы хотел…

Но водитель уже снова завел мотор.

– О багаже не беспокойтесь! – крикнул он. – О вас позаботятся!

И огромный автобус отъехал.

– Но… – Джон Уоттс замолчал: все равно автобус уехал. В общем, ничего страшного, конечно, но как он будет без очков-то?

За его спиной весело шумел праздник, и это решило дело. В конце концов, подумал он, это подождет до завтра. Если что-то интересное будет слишком далеко от его близоруких глаз – он подойдет поближе, вот и все.

Решив так, он встал в хвост очереди у ворот и вскоре прошел в них.

И оказался, безусловно, в гуще величайшего праздника из всех, какие когда-либо придумывались к вящему поражению человечества. Вдвое больше, чем все, что есть у вас за окнами, вдвое шире всего белого света; ярче самых ярких ламп, новее новехонького – потрясающий, величественный, захватывающий дух и повергающий в трепет, огромный и суперколоссальный – и еще веселый и интересный. Каждый штат, каждый город и каждая община Америки прислали все лучшее, что у них было, на это великолепное празднество. Чудеса Ф. Т. Барнума^[11], Рипли^[12] и всех наследников Тома Эдисона^[13] были собраны вместе. Со всех концов бескрайнего континента привезли сюда все дары и сокровища богатой и щедрой земли и творения изобретательного и трудолюбивого народа, – а заодно и праздники этого народа, сельские и городские, все ярмарки, все представления, юбилеи и годовщины, шествия и гулянья, карнавалы и фестивали. Результат вышел столь же американским, как клубничный пирог, и таким же грубовато-ярким, как рождественская елка, – и все это сейчас раскинулось перед ним, шумное, полное жизни, запруженное праздничными, веселыми толпами.

Джонатан Уоттс набрал полную грудь воздуха и очертя голову нырнул в этот пестрый водоворот.

Он начал с Фортсвортской Юго-Западной выставки-ярмарки тучного скота – и целый час любовался кроткими беломордыми волами, каждый из которых был шире и квадратнее конторского стола, и спина каждого была столь же плоской и необъятной, и каждый был вымыт и вычищен до блеска, и шерсть каждого аккуратно расчесана на пробор от головы до крупа; любовался крохотными однодневными черными ягнятами на подгибающихся, точно резиновые, ножках – ягнята по молодости лет даже не осознавали еще своего существования; тучными овцами со спинами, почти столь же широкими, что и у волов, – а серьезные пареньки-работники все подравнивали и прихлопывали завитки шерсти, дабы поразить придирчивых судей и получить вожделенный приз. А рядом шумела Помонская ярмарка с тяжеловесными першеронами и изящными рысаками-паломинцами со знаменитого ранчо Келлога. Тут же, разумеется, и бега – они с Мартой всегда любили бега. Он выбрал упряжку с верным, как ему казалось, претендентом на победу – рысаком из прославленной линии Дэна Пэтча^[14], поставил – и выиграл и тут же поспешил дальше, потому что надо было увидеть еще так много интересного! Ведь тут же, рядом, раскинулись и другие ярмарки: Йакимская яблочная, Вишневый фестиваль Бьюмонта и Бэннинга, Персиковая ярмарка Джорджии. Где-то наяривал оркестр: «О Айова, о Айова – край высокой кукурузы!..»

В этот момент Джон Уоттс наткнулся на розовый ларек с розовой сахарной ватой.

Марта сахарную вату обожала. На Мэдисон-сквер-гарден или на Большой окружной ярмарке – словом, где бы то ни было, – Марта первым делом направлялась туда, где торговали сахарной ватой.

– «Большую порцию, дорогая?» – пробормотал он себе под нос с полной иллюзией того, что стоит сейчас обернуться – и он увидит, как она весело кивает.

– Большую, пожалуйста, – сказал он продавцу.

Пожилой продавец явно и сам принимал участие в карнавале – на нем был черный фрак и белая крахмальная манишка. Он с великим достоинством и важностью обращался с огромными комьями сладкой розовой паутины. Свернув фунтик из бумаги, он с торжественной важностью поднес заказчику эту уменьшенную модель рога изобилия. Джонни протянул ему полдоллара. Продавец с поклоном принял монету, разжал пальцы – и монета исчезла. Что, и все? А сдача?..

– А что… вата у вас по пятьдесят центов? – неуверенно и застенчиво спросил Джонни.

– Что вы, сэр. – Старый фокусник извлек монету из лацкана Джонни и, поклонившись, вручил ее владельцу. – Это за счет заведения – я вижу, вы участник. И в конце концов, что значат деньги?..

– Э-э-э… ну то есть спасибо, конечно, но… э-э-э… я, видите ли, не то чтобы участник, знаете, – я…

Старик пожал плечами.

– Если вам угодно сохранять инкогнито – кто я такой, чтобы оспаривать ваши решения? Но ваши деньги тут недействительны.

– Э-э-э… если вы так считаете…

– Сами увидите.

Тут Джонни почувствовал, как что-то потерлось о его ногу. Это был пес той же породы… то есть той же беспородности, что и Биндльстиф. Пес взирал на него снизу вверх и с обожанием вилял хвостом – даже не хвостом, а всем, что было позади ушей.

– Эй, привет, старина! – Он потрепал пса по спине, и его глаза затуманились: собака и на ощупь была точь-в-точь как Биндльстиф. – Ты что, парень, потерялся? Вот и я тоже. Может, нам стоит держаться вместе? Кстати, ты не голоден?

Пес лизнул ему руку. Джонни повернулся к продавцу сахарной ваты.

– Где тут можно купить сосисок?

– Прямо позади вас, сэр. На той стороне улицы.

Джонни поблагодарил, свистнул псу и поспешил через улицу.

– Полдюжины хот-догов, пожалуйста.