Хтонь в пальто - Ирина Иванова

Вот нелепость: разговор о том, что волнует, сам по себе волнует ничуть не меньше!

Пытаясь успокоиться и согреться, Лютый сжимает пальцы в кулаки и считает станции.

Три. Две. Одна. Вот и всё, отступать некуда.

Встав на эскалатор, Лютый наконец прислушивается к песне и нервно усмехается. «Хочешь знать, что будет дальше? Не боишься — так спроси»[8]. А он как раз боится — поэтому будет молчать, пока Вик не закидает вопросами.

Или пока не затошнит от несказанных слов.

— Пришел все-таки, — улыбается Вик, встречая на пороге. Кивает: — Сам знаешь, что где и куда, я буду на кухне, — и оставляет разуваться, мыть руки и трястись от холода, засевшего внизу живота. Глупо было надеяться, что волнение исчезнет, а не вырастет до огромного колючего кома.

Вода шумит как ночной дождь, жидкое мыло ярко пахнет апельсином — ну же, успокойся, хватит сутулиться и таращиться в пол! Лютый прикусывает губу: а что еще делать, когда волнуешься? «Быть отчаянным, — шепчет внутренний голос. — Зайти на кухню и заявить: ты слишком классный, я не знаю, как с тобой общаться».

Говорят, в ледяную воду лучше нырять сразу: быстрее привыкнешь к холоду. Набраться бы смелости, чтобы к этой воде хотя бы подойти.

Щелкнув зубами: хватит дергаться! — Лютый решительно вытирает руки и гасит свет в прихожей. Но на пороге кухни волнение затапливает ослепительно-ледяной волной так, что не получается даже раскрыть рот. Приходится проглотить все заготовленные слова, опуститься на свободный стул и придвинуть кружку с чаем — спрятаться за ней хотя бы для видимости, как прячутся за хрупкими стеклами очков.

Хтоническая сторона Вика, приблизившись тенью, гладит плечи: не бойся, не съем же я тебя, в конце концов.

— А вдруг съешь? — натянуто улыбается Лютый, поднимая взгляд на Вика. Может, он все-таки за этим позвал: избавить от волнения легким щелчком зубов?

— Я уже жрал на этой неделе, — ухмыляется Вик, и в глазах у него пляшут лукавые огоньки.

«Кого это ты жрал?» — рвется с губ: с такими просьбами в агентство никто не звонил. Но Лютый сглатывает вопрос: захочет — сам расскажет. В конце концов, не его дело и шабашки на стороне никто не отменял. Сейчас съедать не собираются — и на том спасибо.

— Бери печенье, — кивает Вик. И ни о чем не спрашивает, будто не замечая, как Лютого захлестывают внутренние метания: «Я хочу!.. Но как мне?.. Но я хочу!»

Вот зараза, а ведь тогда, на прогулке, прочитал словно открытую книгу! Жалко ему, что ли, задать один дурацкий вопрос и подтолкнуть? Или… он опасается нечаянно передавить, поэтому даже помощь до последнего не предлагал?

Спасибо ему.

Вик ведет себя как радушный хозяин: подливает заварку и кипяток, напоминает о печенье и рассказывает, как пару месяцев назад прогнал из кофейни наглого гостя, а на прошлой неделе, столкнувшись в городе с сектантами, здорово потрепал им нервы. «Ты бы видел, как они дергались, пока я их когтями щекотал! Наверняка решили, что сошли с ума!»

Поначалу Лютый дергается ничуть не меньше сектантов — ждет, что Вик вот-вот махнет рукой: «Ладно, хватит болтовни, давай к делу: чего ты от меня по углам прячешься?» Но все-таки отпивать из кружки лимонно-мятный чай, таскать печенье за печеньем и следить за тем, как Вик восторженно сверкает глазами, хочется гораздо больше, чем сидеть в обнимку с волнением. И Лютый, стиснув зубы, перестает обращать внимание на ледяной ком внизу живота. Страшно и страшно, так что теперь, никуда не вылезать?

Вик тоже помогает: окружает теплом и спокойствием. А еще хорошей музыкой — приносит ноутбук и включает новый альбом своей любимой группы: «Уверен, тебе понравится».

Лютому действительно нравится: и яростный голос солиста, и звеняще-яркая, как бенгальские огни, музыка, и резкая тишина в середине какой-нибудь из песен, которую разбивает на осколки оглушительный припев. И особенно то, как на громких моментах Вик неизменно уточняет одними губами: «Сделать тише?» — хотя Лютый так же неизменно мотает головой.

Стоит успокоиться, и можно оглядеться: хватит таращиться в одну точку. По столу рассыпаны крошки от печенья. Кружка у Вика в темных пятнах, будто он ее никогда не моет, а на футболке дырки — вон там, у воротника. Что же получается, пример для подражания не так уж идеален?..

«Я на него как на хтонь равняюсь!» — сам на себя обижается Лютый. Но, как ни странно, понемногу легчает: Вик — классный, на него и правда можно равняться, но кто сказал, что при этом нельзя спокойно дружить? Глупости!

Хтоническая лапа Вика гладит спину: ну что, кажется, ты нашел ответ на мучающий вопрос?.. Лютый вместе со стулом придвигается к Вику и, привлекая внимание, касается его плеча.

— Я больше не боюсь с тобой общаться.

— Это ты зря, — ухмыляется Вик. — Я ж такой зубастый, могу и покусать.

— Неправда, — спорит Лютый, — ты весь такой стильный и страшный, с накрашенными глазами, про холод и смерть! А я одеваюсь как подросток, почти все время сижу в углу на подоконнике и… ну разве что чай хорошо пью. Вот я и думал: где ты, а где я.

— Эх ты, глупый февральский мальчик, — с улыбкой вздыхает Вик. — Это же так интересно: смотреть на мир чужими глазами. Ты весь — тепло и свет, кто еще мне расскажет, как замечать везде и всюду жизнь, а не смерть?

Тепло и свет, значит? Красивое видение. И он, теплый и светлый, может показать Вику иную сторону мира: ту, где сквозь черную кладбищенскую землю прорастают робкие весенние цветы.

Лютый, улыбнувшись, прикрывает глаза — и радость от того, что все распуталось, рассыпается под веками искрами бенгальских огней. Надо же, в нем тоже есть что-то похожее на любимую музыку Вика.

А ледяной ком внизу живота наконец-то бесследно тает.

Вспоминать глупости, которыми была забита голова, Лютому не хочется, — поэтому они ни о чем не говорят. Вместо этого включают мультики, знакомые по детству и пересмотренные не меньше сотни раз, но все еще приводящие в восторг. А под мультики отлично допивается чай и до последней крошки (даже на столе ничего не остается!) съедается печенье. Приходится бегать в магазин, и непременно вдвоем.

Около полуночи Лютый, опомнившись, с шумом отодвигается от стола.