Спасите наши души - Игорь Черемис

Вот только фамилии Якира «мой» Орехов от Гуля не слышал. Рукопись случайно обнаружили во время рейда студсовета, оттуда просигнализировали нам, и Виктору пришлось разбираться в тамошней паутине псевдодиссидентства, поскольку этот «Чонкин» хорошо попутешествовал по комнатам общаги. Ни Орехов, ни я не понимали, что бывших и нынешних студентов-балерунов так увлекло в этой книге – на мой взгляд, просто причастность к чему-то запретному. Орехов сумел размотать этот порочный клубок почти до конца, крайним оказался вышеупомянутый артист Гуль, но он категорически отказывался сказать, у кого получил заветную папку с заполненными слепой машинописью листами. Впрочем, его признание было только вопросом времени, и хотя это дело теперь висело уже надо мной в виде соответствующей строчки в плане работы на первое полугодие, я особо не переживал. «Мой» Виктор собирался сделать Гуля своим информатором, чтобы окончательно не испортить дурню жизнь, и я в целом этот план одобрял. К тому же «Стасик» летом собирался на гастроли в Германию, и подобный факт в биографии ставил жирный крест на участии в этих гастролях второго льва из «Баядерки» – а с моей помощью этот Гуль вполне мог стать первым царем зверей. Или даже – единственным. [2]

Якир молчал и смотрел на меня. Я тоже молчал и смотрел на него – как можно дружелюбнее, словно у нас идет приятная беседа, которая никоим образом не касается судеб отдельно взятых артистов балета. В принципе, мне было неважно, что он скажет. Мне было интересно, когда он поймет, что я «гоню пургу».

Ему потребовалось минуты три.

– Начальник, не пойму – ты меня на понт берешь, что ли? – пробурчал он.

– Можно и так сказать, – согласился я. – Ладно, отставим несчастного артиста балета Гуля в сторону и поговорим о делах действительно важных. Согласны?

– Смотря что за дела, – осторожно ответил он.

– Обычные, почти те, что у прокурора, – не остался я в долгу. – Скажите, Петр Ионович, почему вы ненавидите советскую власть?

И с легким удовлетворением отметил, что по лицу Якира пробежала самая настоящая гримаса ужаса.

[1] С Валентиной Ивановной Савенковой ситуация весьма забавная, если можно так выразиться. В википедии на странице Петра Якира нет упоминаний о его жене – только о дочери и о её муже, барде Юлии Киме. Но на странице дочери указаны имя, отчество и фамилия её матери. В этих ваших интернетах Савенкова упоминается только в связи с Якиром и никак больше; есть неполная карточка на всяких сайтах о политзаключенных – и всё. Даже год смерти разный – то ли 1973-й, то ли 1983-й. Такой вот призрак реального человека. Ирину Якир она рожала, кстати, уже на свободе (в 1948-м в Пензенской области), но освобождалась беременной.

[2] Если что – артиста балета Гуля я выдумал. И я понятия не имею, была ли «Баядерка» в Стасике в указанное время; скорее всего, нет. Отсылку ко льву, надеюсь, все узнали.

Глава 14. «Все равно ты порешь ахинею»

Денисов подписал мне разрешение на ознакомление с делом Виктора Красина сразу, без всяких вопросов – я даже удивился его покладистости. И поскольку время у меня было, то я поспешил в архив, пока начальство не передумало. Впрочем, управился я быстро – дело хоть было и пухлое, но в целом меня там заинтересовали очень и очень немногие листы.

Биография у этого Виктора была примерно такого же пошиба, как и у «моего» – куцая и не вызывающая любопытства. Во всяком случае, первые сорок лет. Он был из того поколения, которое на войну опоздало – двадцать девятого года рождения, дитя «Великого перелома». В раннем детстве жил в Киеве, наверное, ходил по тем же улицам, что и маленький Петр Якир – но это я мог только предполагать, хотя вряд ли киевляне могли как-то избежать появления на Крещатике или посещения Андреевского спуска. Впрочем, киевского адреса в деле Красина не было, как не было и сведений о его отце – лишь указывалось, что того репрессировали в тридцать восьмом. За что, какая мера социальной защиты – неизвестно. Наши следователи так глубоко не копали, запросы в КГБ УССР не отправляли, в общем, прояснять этот вопрос они не стали по каким-то своим резонам. В целом я их понимал – с самим Красиным всё было предельно ясно.

Из Киева они с матерью сбежали в Москву – разумный ход, если нет желания оказаться в АЛЖИРе, Акмолинском лагере жён изменников Родины, и в детском доме. В Москве как-то пристроились... опять лакуна – где, у кого, что за люди... дожили до войны, съездили в Среднюю Азию в эвакуацию. На этом месте у меня впервые ёкнуло – местом жительства семьи Красиных была Фергана. Но потом я соотнес года и почти что облегченно выдохнул – встретиться они с Ириной не могли даже теоретически, поскольку та родилась уже после Победы, а этот вернулся в столицу ещё в сорок третьем. Совпадение, хотя и забавное.

Дальше тоже не слишком интересно – школа с отличием, философский факультет МГУ. Тут я сделал паузу, поскольку вспомнил, как в будущем читал о кровавом сталинском режиме, который ещё до войны ввел плату за старшие классы средней школы и за высшее образование. Там было не так много – в пересчете на среднюю зарплату по стране, – но мать-одиночка могла и не потянуть обучение сына-балбеса по полной программе. Сведений о том, где тогда работала мать Красина, в его биографии тоже не было; о том, что он платил за возможность обучаться философии, не было сказано ни слова. Я записал этот момент в свой блокнот, подумал, добавил туда же вопросы про Киев и отца – и вернулся к изучению жизни этого невеликого человека.

В будущем народ ломал копья относительно настоящей кровавости сталинского режима. Кто-то вслед за Солженицыным повторял мантру про сто тысяч миллионов замученных лично Сталиным; другие приводили данные различных исследователей и цифры, озвученные одним из последних председателей КГБ