Академист - Илья Городчиков

Он не успел договорить. Сверху пришёл гул. Низкий, протяжный, тяжёлый. Каменный зал дрогнул. Защитные ширмы едва слышно зазвенели. Где-то наверху завибрировали трубы, а по стенам прошёл слабый отблеск внешнего купола.

В зал вбежал служащий.

— Ваше превосходительство! Прибыл Григорий Ефимович Распутин. Императорская дирижабельная служба. Посадка на верхней площадке.

Толстой медленно повернул голову.

— Уже?

— Да. Скоростной дирижабль. Почти без остановок.

— Это всё?

— Нет. У ворот стоит императорский экипаж великого князя.

— Всеволод приехал?

— Да. Вместе с ним глава Гладковых, его внучка, рядом Сомов и Курков.

— Приплыли…

Глава 19

Делегация

Ворота Императорской Магической Академии открывались неохотно. Это легко ощущалось даже по тому, как рунные линии в бронзовых створках вспыхивали одна за другой, будто и сами пытались выиграть несколько дополнительных секунд. Верхний замок щёлкнул моментально, второй — после короткой паузы в несколько секунд, третий же громко щёлкнул где-то внутри бесконечно большого механизма.

Привратник стоял перед воротами бледный, прямой как струна и определённо несчастный своим положением. Он пытался сохранить достоинство гордого стража Академии, но супротив него стоял не раздражённый родитель, не богатый купец и даже не какой-то мало-мальски важный чиновник с яркой печатью. Перед ним стоял великий князь Всеволод Борисович, младший брат Государя, человек, которому не нужно было повышать голос, чтобы регламент внезапно стал казаться бумажной ширмой.

— Ваше высочество, — всё же попытался привратник, — вход в Академию лиц, не имеющих постоянного допуска, требует согласования с ректоратом и Советом…

— Совет, насколько мне сообщили, занят тем, что держит главу дворянского рода в нижнем блоке без внятного ответа его семье и партнёрам, — сказал Всеволод. — Ректорат, надеюсь, ещё способен отличить представителя императорской фамилии от просителя у задней двери. Открывайте.

— Но студенты не готовы к присутствию…

— Студенты переживут. Я не Мамай, так что зла учинять им не стану. А местным студентам и без того будет полезно увидеть человека высоких порядков.

За спиной Всеволода стояли Сомов, Курков, Григорий Артемьевич Гладков в кресле-каталке, Наталья Сергеевна, несколько поверенных, двое офицеров и люди Тайной полиции. Состав делегации сам по себе был ударом. Никто из них не пришёл как проситель. Каждый имел собственное право задавать вопросы.

Ворота наконец раскрылись, и двор Академии встретил их тишиной. Как бы тихо они ни пытались появиться, слухи о прибытии делегации уже успели пройтись по корпусам быстрее татарского тумена. В окнах старых зданий мелькали лица студентов. На галереях стояли преподаватели и служащие, делая вид, что оказались там случайно. Молодые маги в форменных куртках собирались у дальних ступеней, но академические надзиратели тут же разгоняли их короткими приказами. Большинство смотрели с испугом, другие, кто посмелее, — с любопытством, а кого-то такой заход сильно успел задеть.

Академия привыкла к уважению, и в неё никогда не входили с таким нажимом. И пусть зашёл сам Всеволод, для магов это всё равно считалось почти оскорблением. Императорская власть могла давать Академии деньги, земли, привилегии и право закрывать глаза на многое, но сами академисты привыкли считать себя не чиновниками при дворе, а отдельной кастой, служащей Империи из собственного достоинства и едва ли не по праву крови.

Всеволод же шёл так, будто рядом не было вообще никаких взглядов. Сомов же замечал их всех и уже мысленно брал «на карандаш» некоторые фамилии по старой привычке. Курков же смотрел по сторонам с мрачной прямотой. Гладков молчал, его кресло плавно двигали двое слуг, а Наталья шла рядом, держа руки в перчатках сцепленными перед собой. Её лицо оставалось светским, собранным, почти спокойным, но Сомов, бросив на неё короткий взгляд, отметил: пальцы сжаты слишком сильно.

У входа в старый административный корпус их встретил Лебедев, появившийся удивительно быстро. Арсений Валерьевич шёл навстречу делегации без спешки, в безупречном академическом костюме, с выражением мягкой озабоченности, идеально подходящим человеку, вынужденному успокаивать лишних свидетелей неприятного, но сугубо внутреннего происшествия. Седые волосы были аккуратно убраны назад, лицо спокойно, взгляд внимателен и вежлив. Ни следа паники. Ни следа вины. Только профессор, оказавшийся между тревожной внешней силой и Академией, которую надо защитить от шума.

— Ваше высочество, — произнёс он, поклонившись. — Господа. Наталья Сергеевна. Академия польщена вниманием, однако я вынужден просить вас не создавать лишнего волнения среди студентов. Состояние господина Читалова стабильно, необходимые процедуры остановлены до прибытия Григория Ефимовича, а ректор уже уведомлён о вашем прибытии.

— Прекрасно, — сказал Всеволод. — Значит, мы идём к нему.

— Разумеется. Позвольте мне проводить вас через боковую галерею. Там меньше студентов, меньше лишних глаз, и мы сможем избежать ненужных толков.

Сомов чуть заметно повернул голову. Он был не сопливым новичком, чтобы пропускать очевидный шаг мимо глаз. Лебедев не хотел их останавливать, лишь зачем-то выигрывал время.

Боковая галерея, меньше глаз, несколько поворотов, две лестницы, служебный переход, закрытая приёмная. Достаточно пяти минут, чтобы убрать документы, спрятать людей, переставить акценты, перевести Читалова на другой уровень, подготовить версию. Лебедев говорил правильно, вежливо и почти заботливо. Но Сомов слишком долго работал с теми, кто прячет смысл за красивой обёрткой.

— Профессор Лебедев, — сказал он тихо, — где именно находится Михаил Читалов?

— Под наблюдением.

— Это я уже читал в вашем письме. Где?

— В безопасном помещении.

— Нижний блок?

Лебедев посмотрел на него. Пауза длилась всего мгновение, но в ней что-то щёлкнуло. Не в воздухе. В голове. Сомов почувствовал давление почти сразу.

Тонкий ментальный слой, похожий на мягкую ладонь на лбу: незаметный сдвиг внимания, предложение не заострять, желание согласиться, что вопрос можно обсудить позже, а сейчас лучше идти по боковой галерее. Для обычного человека это прошло бы как собственная мысль. Даже для подготовленного жандармского следователя — как внезапная усталость.

Сомов удержался. У него было меньше силы, чем у Лебедева. Значительно меньше. Он понял это мгновенно. Защита профессора оказалась глубокой, многослойной, гладкой, почти без зацепок. Сомов попытался ткнуть в один из слабых швов, но наткнулся на холодную стену и почувствовал, как за глазом вспыхнула боль. Лебедев не атаковал явно. Он всего лишь давил присутствием, как человек, случайно положивший руку на чужую рану.

— Виктор Андреевич, — мягко сказал профессор, — не стоит превращать академическую тревогу в ведомственный конфликт.

— Тогда не прячьте ответы в словах.

— Я ничего не прячу.

— Вы только что попытались спрятать меня от моего же вопроса.

Лицо Лебедева не изменилось ни на толику. Но воздух между ними стал тяжелее. И в этот