Корпус-3 - Грег Бир

Я пытаюсь вспомнить все, что видел и узнал, выкачиваю данные, словно автоответчик, однако все это удивительно эфемерно. Я по-прежнему вижу лицо своей женщины в другом теле, в другой жизни.

Я умолкаю. Прошло уже много часов. Золотой свет стал тусклым. Мать отдыхает с закрытыми глазами, но не спит. Возможно, она всегда бодрствует. Зато многие девочки спят; Ким, окруженный листвой, тоже дремлет.

Я наблюдаю за ними. В чем отличия между мной и теми, кого отняли у нее, между мной и теми, кто погиб? Чем я отличаюсь от истинных ее супругов вроде моего двойника, который сейчас ждет в носовом отсеке… того, кто родился уже способным выполнять ее приказы?

Вынесла ли она свое решение? Возможно, она сама еще точно не знает.

Мать открывает глаза.

— Не понимаю, где все пошло не так. — Ее голос нежный, тонкий. — Я вижу Корабль, вижу борьбу, знаю, кто срывает мои планы и убивает моих детей. Они столько раз отнимали тебя у меня… Почему они воюют с нами? — спрашивает она, а затем добавляет, изогнув бровь, словно осененная внезапной мыслью. — Почему мы такие разные?

Ну надо же, это действительно сон, и я еще не проснулся.

У нее голубые глаза — такие же, какими я их помню. Я не отвожу глаз от ее лица, но ее тело забыть невозможно. Красота — и в форме, и в назначении. Столько дочерей, столько обожания. Неужели все они станут похожими на нее?

— Дочери говорят, что есть еще один Учитель, но он не пришел. Почему?

— Мы хотели убедиться в том, что путь безопасен, — отвечаю я, надеясь, что она мне поверит.

Мать отворачивается.

— Дочери не молились ни об этом желтом, ни о других — только о тебе.

— Мы путешествовали и сражались вместе. Девочки привели нас всех в этот корпус.

— Не всех — многие умерли. Как я и надеялась, ты изучил записи Кладоса — но ты расстроен. Что тебя огорчило?

— Мне не нравятся воспоминания, которые он пробуждает. Это не тот Корабль, который я знаю. Совсем не тот.

— Да нет же. — Мать смотрит на меня из-под опущенных век. Проницательный, многозначительный взгляд, за которым скрыт мощный гормональный сигнал, не притупляющий, а направляющий ход мыслей. Она проводит пальцами по моей щеке. Запах усиливается. Здесь, в ее жилище, мы стали ближе друг другу. — Мы всего лишь защищаем Землю. Ты знаешь, что такое Земля?

— Да. — Она опьяняет меня. Земля опьяняет меня. На мгновение я забываю о том, что ничего этого в моей жизни не было, что все мои воспоминания — ложные.

Мать — мое зеркало. Глядя на нее, я вспоминаю…

* * *

Небольшая тихая поляна, залитая золотым светом. Я отдыхаю после долгой прогулки, сижу на поваленном стволе. На закате падающие снежинки кажутся бледно-желтыми. Изящный буроватый зверь с длинной шеей наблюдает за мной из-за черных деревьев. Олень. Внезапно он срывается с места и исчезает. Я знаю: здесь, в лесу, есть и другие животные — медведи, белки, а в стремительной ледяной реке водится рыба с радужной чешуей.

Моя спутница заканчивает исследования, а я ее сопровождаю, хотя и без особой необходимости. Скоро все это отправится с нами. Ее задача — сохранить данные о жизни на Земле и взять их в космос, а моя — радовать ее и снабжать колонистов данными о культуре и структуре общества. В некотором смысле мы — полная противоположность друг другу; она перевозит жизнь, я — историю и достижения человеческой мысли.

Моя спутница выходит из тени и садится на бревно рядом со мной. Я целую ее руку.

— Ты вернулась.

— «Меня пытались не мытьем, так катаньем донять…» — Она цитирует стихотворение из нашей любимой книги. Я прочитал эти строчки ей еще в центре обучения, там, где мы полюбили друг друга. — Узнаем ли мы когда-нибудь, что это значит?

— Это просто чепуха, и всегда ею останется.

— Да уж, учитель называется. — Она читает стихотворение, отбивая такт рукой.

Меня пытались не мытьем,

Так катаньем донять.

Они вдвоем, а мы — втроем,

А дважды два — не пять!

Я сижу на поваленном стволе дерева в тишине и спокойствии и чувствую себя самым счастливым, самым удовлетворенным, самым реализованным человеком в мире. Я потерял голову от обожания и любви. Мы часто играем со словами и стихами, но в ее игру — с самой жизнью — я играть не умею. Моя спутница — главный биолог — позаботится о том, чтобы на Корабле сохранилась земная жизнь. Я горжусь ею. Наша работа — часть величайшего проекта в истории человечества. Мы посещали большие и малые города, леса, джунгли и пустыни, встречались со школьниками, фермерами, учеными и знаменитостями. Мы — избранные.

— Ты до сих пор не понял? — укоряет она меня.

— Извини.

Она продолжает:

Он ей — ты мне. Мы вам — вы нам!

Она ему — оно!

Хотя они — он знает сам! —

Вернулись к ней давно!

Я читаю следующие строчки:

«Ты измываться им не дашь!» —

Он сам так утверждал!

И что ж? Она же входит в раж,

Подняв такой скандал!

— Отлично, — говорит она, прижимаясь ко мне, чтобы укрыться от вечернего холода. — Теперь мы сможем найти друг друга, если потеряемся. Это будет наш условный сигнал.

— Мы не потеряемся.

— Нет. И все же…

И лучшие умы страны

Гадают до сих пор:

Они ли, мы ли, вы ль должны

Смыть кровью свой позор!

Во имя нашей чистоты

Пускай не знает свет:

НА САМОМ ДЕЛЕ ВЫ — МЫ — ТЫ —

ОНИ С НЕЙ

Или нет?[1]

— Ты забыла первую строфу, — говорю я.

— Не важно. Этого достаточно, чтобы меня найти.

Я зачем-то цитирую часть песни, на которую Льюис Кэрролл сочинил эту загадочную пародию:

Она мой ангел, мой идеал,

Божественна она.

Но о любви напрасно я мечтал —

Другому она верна.

Моя спутница корчит гримасу.

— «Божественна»… Какой пафос!

Наши отношения называют великим — быть может, величайшим — романом в истории человечества, любовью, которая полетит к звездам, переживет несколько холодных веков и, согревшись, воскреснет. Удовлетворение, осознание собственного предназначения, готовность. Чувства крайне теплые и богатые нюансами.