Герой Ымперии - Валерий Масляев

– В следующий раз я выберу мир, где всё проще.

– А я – тот, где ты появишься вовремя.

Милена протянула руку и дотронулась до примуса.

– Оставь его себе. Он теперь твой крест и твоя свеча.

– Спасибо.

– И не забудь: если начнёшь скучать по логике – просто зажги. Она всегда рядом.

Она ушла, не оборачиваясь. Сквозь дверь прошёл лёгкий ветер – запах улиц старого мира, где нет магии, но есть смысл.

Когда я вышел наружу, город уже светился надписями. На небе появилась новая строка – простая, ровная, будто написанная рукой ребёнка:

«Ошибки допускаются.»

Командир стояла у ворот, держа в руках карту без маршрутов.

– Это конец? – спросила она.

– Нет, – сказал я. – Это правка.

Я посмотрел на небо и впервые за долгое время понял, что буквы снова живы. И где-то внутри, между магией и логикой, «Ы» тихо пульсировала, как сердце, которое просто делает свою работу – смеясь, дыша и живя дальше.

Глава двадцать третья. Великая Ымперская правка

Ни одно утро не начинается с победы. Победы приходят позже – когда уже сварен кофе, и в голове появляется та самая опасная мысль: а вдруг всё получилось?

Такое утро выдалось и в Смехограде. Сначала – тишина, в которой даже голуби летали аккуратнее. Потом – шум, будто кто-то рылся в словаре. А к полудню на площади появился первый афишный крикарь, и началось то, что хронисты потом назовут:

«Великая Ымперская Правка, или день, когда мир решил переписать себя сам».

Редакция теперь работала в обратную сторону: не писала, а зачитывала, что уже есть. Из окон доносились голоса:

– «Смысл № 214 принят без замечаний!»

– «Образ № 58 утверждён с улыбкой!»

– «Фраза „всё будет хорошо“ возвращается в народное употребление!»

На площади собрались все: баронесса Лювиана – с сиянием и блокнотом для пометок «где пригодится любовь»; Командир – строгая, но улыбающаяся краешком рта; библиотекарша – с рулоном чистой бумаги, «на всякий случай»; и даже Марфа из харчевни, которая варила кофе в ведре, гордо называя это мобилизацией ароматов.

Я стоял посреди всей этой разноголосицы, и впервые за много глав никто не стрелял, не исчезал и не объяснял, что такое «правильное».

– Сударь, – подошёл дворецкий, теперь без своей прежней строгости, – разрешите доложить:

враг сдался без объявления, бюрократия капитулировала, а в коридоре для приёмных снова слышен смех.

– Отлично, – сказал я. – Но не расслабляйтесь, смех – это предвестник следующего отчёта.

Баронесса подскочила, щёлкнув пальцами:

– Герой, пока вы тут философствуете, у нас важнейшее дело.

– Какое ещё?

– Празднование победы!

Она посмотрела на Командира.

– Мы же не будем это делать сухо, как приказы?

– Нет, – отозвалась та. – Но и без гимнов, пожалуйста. Последний гимн закончился на слове «ура» и пожарищем.

Лавелла рассмеялась:

– Тогда я предлагаю устроить вечер признаний. Каждый скажет, что именно он правил бы в этом мире.

Марфа тут же заявила:

– Я бы исправила цену на сахар.

– Скромно, – заметила баронесса. – Я бы добавила статью Конституции: «Все люди обязаны иногда быть красивыми – хотя бы ради разнообразия.»

Командир вздохнула:

– А я бы просто узаконила паузы. Чтобы никто не торопил, когда человек молчит.

Библиотекарша сказала, глядя в небо:

– А я – вернула бы всем возможность перечитывать собственные жизни без стыда.

Слиневинец-старший предложил:

– А я бы просто отменил прилагательные. От них больше бед, чем от пуль.

Все обернулись на меня.

– Ну, Герой, ваша очередь. Что бы вы исправили?

Я подумал.

– Ничего.

– Совсем?

– Да. Пусть живёт как есть. Всё, что отредактировано, умирает раньше срока.

Баронесса театрально приложила руку к сердцу:

– Вот это и есть чистая магия «Ы»! Грубая, непредсказуемая и совершенно мужская.

– А вы, баронесса, всё ещё считаете, что мир держится на взаимности? – спросил я.

– Конечно, – ответила она. – Но теперь я уверена, что даже взаимность иногда нуждается в правке.

К вечеру площадь превратилась в праздничный хаос. Дворецкий бегал с ведром кофе и табличкой «Запас бодрости». Марфа подавала пироги, которые почему-то все называли метафорическими. Лилитта лечила уставших комплиментами («у вас сегодня глаза, как у свежего смысла»). Командир спорила с Слиневинцами, как правильно ставить палатки – по уставу или «на вдохновение». Библиотекарша читала детям сказку о букве Ы, которую никто не хотел произносить, но все любили слушать.

А баронесса?

Она стояла на ступенях Редакции и, заметив мой взгляд, подняла бокал с вином.

– Герой! – крикнула она. – Вы обещали, что «после победы»!

– Я говорил – постель после победы, а не победу после постели, – ответил я.

– Прекрасно! – засмеялась она. – Значит, сегодня всё по плану!

Толпа засмеялась. Даже Командир не сдержала улыбку, пробормотав:

– Главное, чтобы утро снова не началось с отчёта.

Когда солнце опустилось за крыши, я поднялся на балкон Редакции. Город гудел, как старое радио, в котором одновременно играют все станции. Я смотрел вниз – на людей, на дым, на буквы, которые снова кружились в воздухе, – и впервые почувствовал не гордость, не усталость, а тихое удовольствие от того, что мир живёт без команд.

Дворецкий подошёл, чуть поклонился:

– Сударь, разрешите личный вопрос.

– Задавайте.

– А кто теперь Ымператор?

Я улыбнулся.

– Никто.

Он нахмурился.

– Это политически рискованно.

– Значит, пусть буду я, – сказал я, не оборачиваясь. – Чисто технически.

Внизу баронесса подняла глаза и сказала Лавелле:

– Смотрите, он наконец-то сказал «я».

– Вот и всё, – ответила Лавелла. – Мир закончился правильно: человек признался в существовании.

И в этот момент где-то в глубине Редакции, в старом пульте, щёлкнул переключатель. На фасаде зажглась надпись, ровная и теплая, будто написанная рукой самой Вселенной:

«Ымперия жива»

И все, кто стоял на площади, одновременно подняли головы и улыбнулись. Кто-то сказал:

– Слава богу, хоть это слово оставили без правок.

А я, стоя на балконе, подумал:

«Вот теперь, кажется, действительно можно – после победы».

И впервые за долгое время засмеялся – по-человечески, с облегчением, со звоном.

Так, как смеются живые.

Глава двадцать четвёртая. Бал, где кончаются романы

Смехоград не спал уже трое суток. На площадях горели фонари, по балконам развешивали баннеры с надписью:

«Да здравствует Его Ымператорское Величество – Герой!»

В воздухе стоял запах горячей бумаги, вина и типографской краски. По улицам шли оркестры, барабанили глаголы, танцевали прилагательные, а где-то в центре сияла Редакция, превращённая в дворец. Сегодня здесь – Бал Великой Правки.

Но посреди музыки и смеха в одной из зал изящно раздвинулся воздух – и началось два разговора одновременно.

Герой стоял у окна, в мундире Ымператора, с бокалом шампанского, из которого торчала соломинка в форме буквы «Ы».

– Ну что, –