Сталь и пепел - Дмитрий Ворон

Через шесть секунд, которые субъективно растянулись в небольшую вечность, я достиг каменной гряды и, не замедляясь, вскарабкался на нее, цепляясь пальцами за малейшие выступы. Еще три секунды — и я был наверху, в безопасности, скрытый от прямого обзора. Рывок закончился.

И тогда меня накрыло.

Сначала это был звук — оглушительный, как удар гонга, пульс в собственных висках. Потом мир закачался, цвета поплыли. Я оперся о холодный камень, и из носа хлынула теплая, соленая струя крови, капая на мох. Все тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. В мышцах ног и спины было чувство, будто их вывернули наизнанку и вложили обратно, но криво. Но хуже всего был голод. Зверский, всепоглощающий, спазмирующий голод, будто я не пробежал сорок метров, а провел многочасовой марафон в гору. В животе свело судорогой, в глазах потемнело. Это было истощение в чистом виде, мгновенное и тотальное. Цена за шесть секунд божественной эффективности.

Я стоял, прислонившись к скале, давя платком нос, слыша, как вдали, у черной лужи, раздавались приглушенные, яростные крики. Они не пошли за мной по камням — это была не их стихия. Но они знали теперь, что я жив.

Минут через десять дрожь немного утихла, кровотечение остановилось. Голод остался — глубокий, ноющий, но уже не сводящий с ума. Я выпил всю воду из фляги, съел все, что было с собой — две лепешки и кусок сала. Помогло лишь чуть-чуть. Тело требовало калорий, тоннами.

Я посмотрел в сторону лагеря. До него было несколько часов пути. И идти нужно было не по прямой, а обходя владения Борова. Олоф, писарь, оставался там, на заставе. Он был в опасности, если эти твари решат замять следы.

Новое знание горело во мне, горькое и тяжелое. Эфир. Контроль. Он работал. Не как магия магов этого мира, а как гиперфункция, сверхнапряжение собственного организма. Инструмент невероятной силы. И невероятной цены. Шесть секунд почти сверхчеловеческой эффективности — и я был выжат, как лимон, уязвим и голоден. Это было оружие последнего шанса. Не для боя. Для бегства. Для одного, совершенного рывка.

Собрав остатки сил, я оттолкнулся от скалы и поплелся прочь, проклиная болота, предателей и свою собственную, только что открытую, опасную сущность. Теперь у меня был секрет пострашнее любой карты. И я должен был его охранять пуще жизни. Потому что, если кто-то узнает… меня либо сожгут как колдуна, либо используют, пока я не сгорю сам.

Глава 33

Возвращение в лагерь было похоже на возвращение с того света, только без торжественности. Я не бежал, еле передвигая ноги, каждое движение отзывалось глухой болью в перетренированных, «выжженных» эфиром мышцах. Голод был постоянным, назойливым фоном, несмотря на то, что я по дороге съел все, что мог найти — горсть кислых ягод, пару кореньев, даже поймал и съел сырую ящерицу, не гнушаясь. Тело требовало компенсации за ту шестисекундную вспышку неестественной эффективности.

Я не пошел сразу к нашему бараку. Сначала — к колодцу, чтобы смыть с лица полоски засохшей крови. Потом — к Борщу. Интендант, увидев мое осунувшееся, землистое лицо, хмыкнул и без лишних слов положил в мою миску двойную порцию густой каши с салом.

— На, подкрепись, призрак, — буркнул он. — Смотрю, лес тебя сегодня пообгладывал.

Я ел, не чувствуя вкуса, просто загружая в топку калории. Потом, с тяжестью в животе, но с чуть большей ясностью в голове, направился в наше крыло. Первым делом я искал Олофа. Но писаря нигде не было. Его сумка с бумагами и чернилами валялась в углу барака Борова, нетронутая. Сам Боров сидел у своего приземистого шатра и точил огромный тесак, бросая на меня взгляды, в которых читалась не злоба, а скорее холодное, животное любопытство, смешанное с осторожностью. Как смотрят на змею, которая неожиданно уползла из-под ножа.

— Где старик? — спросил я, останавливаясь в шаге от него. Голос звучал хрипло, но ровно.

Боров не поднял головы.

— Ушел. Сказал, что бумажная работа не для болот. Что ему тут делать? Болото писателей не любит. Съедает.

Я понял. Олоф понял, что происходит, и сбежал при первой возможности. Умный старик. Он остался жив, и, вероятно, уже лепечет капитану Ланцу что-то о «нездоровой обстановке» на заставе. Но прямых доказательств попытки убийства не будет. Слово молодого, подозрительного разведчика против слова бывалого, хоть и грубого, сержанта и его людей. Это была бы бесполезная битва, которая только выставила бы меня склочником и ослабила позиции Коршуна.

Я молча кивнул, развернулся и пошел к нашему бараку. Решение было принято без колебаний: не поднимать шум. Но молчать совсем — значит оставлять угрозу в тылу. Нужно было предупредить своих.

Внутри царила непривычно расслабленная атмосфера. После успеха «Тихой Воды» и последовавшего за ним приказа о «картографировании», наш взвод находился на пике своего престижа и в состоянии короткой передышки. Рогар начищал свою алебарду до зеркального блеска, напевая под нос похабную песню. Сова сидел у стола, что-то привязывая к древку стрелы. Крот, как обычно, возился с каким-то куском дерева и ножом. Коршун дремал сидя, прислонившись к стене, но его единственный глаз приоткрылся, когда я вошел.

Все обернулись. Они заметили мою бледность, чуть замедленные движения, но промолчали. Здесь не было привычки лезть в душу.

— Олоф удрал, — сообщил я, снимая плащ. — С болот. Испугался.

Сова поднял глаза от стрелы.

— Болота пугают многих. Особенно тех, кто не умеет в них читать.

— Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Он испугался не болота. Он испугался проводников Борова. Которые пытались меня туда же отвести. Навсегда.

В бараке воцарилась тишина. Рогар перестал петь. Сова замер. Даже Крот отложил нож. Коршун медленно открыл глаз полностью.

— Доказательства? — спросил он, без эмоций.

— Нет. Их слово против моего. Олоф ничего не видел, он просто сбежал.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы вы знали, — посмотрел я на каждого по очереди. — Боров и его крысы — не союзники. Они — свора, которая охотится на своей же территории. Они видят в нас угрозу их… вольнице. Особенно после того, как мы начали наводить порядок на бумаге. Они — следующий гнилой зуб после истории с волчьей печатью. И они опасны.

Рогар хмуро потер подбородок.

— Боров… да, сволочь. Слышал, он любит «терять»