Червь - Антон Лагутин

и мы мчимся ко мне на хату. Мои глаза смотрят то на дорогу, то на её колышущуюся грудь. То на дорогу, то на её пухлые губы. В какой-то момент я понимаю, что на дорогу уже не смотрю; не могу оторвать глаз от её белой коротенькой юбки, подчеркивающей огромный зад. Нужно открыть окно и вырубить кондёр — пусть пропотеет, коровка, а то приятные нотки дизеля, пропитавшего каждый клочок ткани моей колесницы, сменяются приторным запахом её дешёвых духов, которые она явно приобрела у местных цыган, приторговывающих леваком возле метро. Я опускаю стекло, и тёплый воздух подхватывает её крашеные волосы, похожие на маток медной проволоки, и закидывает ей в лицо. Мы смеёмся. Проезжая на скорости “лежачий полицейский”, пепельница грохается на пол и закатывается под сиденье, но мне похуй, сегодня я затушу свой огонёк в пепельнице “подороже”!

Когда я паркуюсь возле подъезда, она становиться коленями на сиденье, поворачивается задом к лобовому стеклу и нагибается так, что я и бабки, ворчащие на лавке, видим её трусики, те самые, что были в объявлении. Её тело скользит вглубь салона, она что-то там ищет, водя руками по полу, и вдруг радостно восклицает: — Нашла!

В лифте мы уже сосёмся, в коридоре раздеваемся.

Никакой романтики.

Никакой химии.

Долбят и долбят. Долбят и долбят.

Закончив, я лечу в ванную смыть с себя её липкий пот, а когда выхожу в коридор — охуеваю от увиденного на кухне! И как это я сразу-то не догадался.

Это розовое желе дрыгается на моём стуле и курит тонкую сигарету! Фу! У меня во рту был её язык пропитанный никотином! А это значит, что её кариес теперь появится и на моих белых зубах! Она делает тягу, глядя на меня как ни в чём не бывало, и стряхивает пепел в пепельницу. В ту самую, что я купил!

КУПИЛ ДЛЯ СЕБЯ!

И тут она говорит:

— Пепельницу я тебе дарю, она треснула! А вот за своим бельём я еще вернусь, — и смотрит на меня, прикусив нижнюю губу.

Треснула? Когда это она, мать твою, треснула?

— А может ты и продавала её с трещиной? — кричу я на неё.

— Да нет же, — оправдывается она, — видимо в машине треснула, когда упала. Да что ты вообще несёшь? Тебе не похую на пепельницу?

— Пошла отсюда нахуй!

— Не ори на меня, мудень! — кричит она в ответ. Затем резко подрывается, выбегает из кухни, ныряет в комнату и начинает одеваться.

Трещина разрасталась от маленького скола, появившегося в центре пепельницы. Это точно не произошло в машине. Так и было, и она пыталась меня наебать! Нет уж, сучка, на пять звёзд не рассчитывай! Максимум на три, и то за тёплые сиськи. Так и напишу на сайте. Пока она одевается, я захожу на сайт и оставляю комментарий.

С покрасневшим лицом, она вылетает из комнаты в коридор, натягивает туфли и кричит мне:

— Засунь себе эту пепельницу в сраку, долбаёб! — и дергает ручку входной двери, но та не поддаётся. Нужно повернуть замок, но на это у неё не хватает мозгов.

— Не ломай дверь! — кричу я ей. — И пепельница твоя мне нахуй не нужна!

— Выпусти меня, ублюдок! Иначе я вызову полицию!

Я беру со стола пепельницу, чтобы вернуть хозяйке её мусор. Голышом топаю по коридору. Хочу открыть замок, как друг, она меня обрывает.

Её искусственный ноготь больно врезается мне в кожу. Она тычет пальцем мне в грудь и говорит с презреньем:

— Я подумала, что ты нормальный парень, а ты оказался последним мудаком! Я даже денег у тебя не просила!

Мой внутренний вулкан терпения начинает извержение. От мозга злость бежит по моей руке, вскидывает в воздух ладонь, в которой я держу пепельницу, и со всего маху обрушивает кусок толстого стекла на голову этой истерички.

С конца капает на пол.

Долбит и долбит. Долбит и долбит.

Хрустнув костями своих пальцев, я встаю над телом. Смотрю на его криво выбритый подзатылок, на худую спину, и на оставшуюся руку без указательного пальца. Один его глаз неподвижно уставился на ножку стола, а другой — погрузился в лужу густой крови, залившей весь пол.

Мне нужно продолжать пилить, так как нормальные пацаны всегда кончают начатое дело! Я беру пару пропитанных кровью книг и подкладываю их под его плечо. Левым коленом становлюсь ему на спину, а правой ступнёй прижимаю руку, чуть ниже плеча, чтобы не дергалась. Из-под холодильника выбегает таракан с длиннущими усищами и с большим белым яйцом, которое вот-вот лопнет, породив на свет еще тысячу таких же рыжих созданий. Таракан замирает, наблюдая, как я беру пилу и начинаю отпиливать руку. Вырывать из сустава я не хочу, ну, уже говорил почему…

Пилю и слышу сквозь дверь, как он снова надрывает свою глотку, крича мне, что в течение получаса вломится в мою квартиру и либо захлопнет наручники на моих руках, либо упакует в чёрный мешок для мусора.

Ну уж нет! Меня вы хрен возьмёте! Знаю я, какая участь уготована моему прекрасному молоденькому телу. После окончания допросов, меня, еще тёпленьким, отправят прямиком в неумелые руки студентов медицинского университета. Вначале они меня заморозят в жидком азоте, а затем, в вертикальном положении, установят под шлифовальный станок и превратят в кучу пыли. Начнут с головы, закончат пятками. Каждый миллиметр моего стирания будет сопровождаться высококачественной цветной фотографией моего внутреннего устройства: органы, сосуды, кости. Я умру, но обрету вечность в виде сотни гигабайт на жестком диске какого-нибудь древнего компа. Повезёт еще, если меня солью в сеть! Миллиметр за миллиметром вы сможете изучать мой внутренний мир, всего лишь включив опцию — “слайд”. Моё цифровое бессмертие поможет будущим врачам набраться опыта, и не обосраться, когда дело дойдёт до первой операции.

Я сам таким был — студентом. Стирали мы тут одного насильника — любителя подкрасться со спины и врезать камнем по макушке. Он оставлял записки в карманах жертв, и мне как-то довелось одну прочесть. С его телом нам привезли официальный документ, в котором он лично разрешил отдать себя науке. Конечно