Спасите наши души - Игорь Черемис

В общем, человек сложной судьбы, и эту судьбу использовали как наглядный пример так называемого «стокгольмского синдрома», который не был выдумкой психологов, он существовал на самом деле и принимал самые вычурные формы. Женщинам-следователям регулярно напоминали о судьбе их коллеги Натальи Воронцовой, которая внезапно прониклась душещипательным рассказом подследственного убийцы и едва не обеспечила его побег; их также заставляли смотреть фильм про это с Нееловой и Абдуловым. Ну а нам, «кровавой гебне», рассказывали историю капитана КГБ Виктора Орехова, которого я и увидел в зеркале. Про него, правда, никакого фильма не сняли. [2]

Смеялся я, впрочем, недолго. Буквально через пару мгновений в мой мозг хлынул поток воспоминаний, и это оказалось настолько болезненно, что я захрипел и рухнул обратно на паркетный пол. Макс успел меня подхватить, так что обошлось без членовредительства, он что-то спрашивал, но ответить я ему не мог – все мышцы оказались сведены судорогой, и моё состояние напомнило мне про тот недолгий промежуток времени, когда меня переводили с неинвазивного метода лечения пневмонии на инвазивный. Я не мог говорить, не мог дышать, не мог управлять своим телом. Я мог только корчиться, чувствуя, как в мозг впиваются миллионы нитей прошедших событий, разговоров и разочарований.

Чувство юмора у Бога было ещё и предельно жестоким.

[1] Названия глав -- строчки из песен Высоцкого.

[2] Фильм 1993 года режиссера Евгения Татарского по сценарию Сергея Соловьева «Тюремный романс» – впрочем, там все события были слегка перевраны с сохранением общей коллизии.

Глава 2. «Развесёлый розовый восход»

Кто-то из великих сказал, что любой человек может написать как минимум одну книгу, всего лишь изложив события собственной жизни, ничего не приукрашивая и ничего не выдумывая. Наверное, я тоже мог бы написать такую книгу – с полным осознанием того, что её сразу бы положили под гриф и напечатали бы, наверное, в количестве трех экземпляров. Впрочем, про выходцев из КГБ, ставших писателями, мне слышать доводилось; тот же Юлиан Семенов, сочиняя свои книжки про Штирлица, очень плотно работал с сотрудниками Первого главного – и не только он. Например, цикл про «Резидента» сочинили двое бывших комитетчиков, которые, правда, бывшими действительно не бывают; по слухам, их творчество согласовывали те, кто занял их кресла в кабинетах на Лубянке, и критика эта была очень суровой.

Но про жизнь Виктора Орехова книгу было не написать, хотя его биография была в каких-то частностях похожа на мою – с некоторыми отличиями, делавшими её прямолинейной, из которой при всём желании ничего захватывающего не выкружить. Сейчас ему было 28 лет, он ребенок войны, с прочерком вместо фамилии отца в свидетельстве о рождении; тогда таких было много, а его отцом мог быть и немец – город Сумы освободили лишь за шесть месяцев до его появления на свет. Но вопросы к его матери если и возникли, то были разрешены на уровне органов внутренних дел Сумской области и в дальнейшем никакого влияния на судьбу ребенка не оказывали.

Он спокойно отучился в школе, в армии попал в пограничные войска, честно отслужил три года без особых подвигов, на дембель вышел с парой приличных значков, получил рекомендацию в Высшую школу КГБ, а после неё попал в московское управление, в «диссидентский» пятый отдел. Здесь тоже обошлось пока что без подвигов, и в целом его биография описывалась тремя словами – не был, не состоял, не привлекался. Дисциплинарных взысканий Орехов не имел, поощрений тоже, был обычным служакой-оперативником, чинами его не обходили, всё выдавали в положенный срок, так что год назад он стал старлеем. Ещё года три-четыре – и капитанские погоны примерит. А если подвиг совершит или особо злобного диссидента поймает – то раньше. Но это вряд ли.

Я сам работал по линии аналогичного управления, правда, уже в другой стране, и хорошо знал всё, что о нас говорят. Считалось, что «Пятка» – место для неудачников, тех, кого не взяли в Первое или Второе, в разведку или контрразведку, сотрудникам которых и были посвящены все фильмы и книги про госбезопасность. Там было интереснее, престижнее, да и должность резидента при какой-нибудь дипломатической миссии в капиталистическом государстве оплачивалась валютными чеками, что было мечтой многих советских граждан, особенно в 1970-е.

Пятое же управление работало внутрь, хотя выезды за рубеж были – «мой» Орехов в прошлом году два месяца провел в Японии с Большим театром. Но такие задания случались редко, руководством рассматривались как поощрение, а в реальности были как эквилибристика на горящем канате над бассейном с крокодилами. Дело в том, что артистам балета было гораздо проще стать невозвращенцами – танцевать умирающего лебедя можно и без знания языка, а советская школа балета всегда считалась лучшей в мире. Правда, всё равно бежали немногие. В шестьдесят первом был Рудольф Нуреев, пару лет назад – балерина Кировского Наталия Макарова. Для оставшихся всё закончилось печально – проглядевшего Макарову худрука уволили с неприятной, но не смертельной формулировкой, а вот сопровождающего труппу на гастролях гебиста выгнали с волчьим билетом и лишением наград и званий.

Я впитал эмоции Орехова от ярких огней Токио и его страх за собственную карьеру – и открыл глаза.

***

– ...хорошо? – Макс закончил вопрос, начало которого я не услышал.

– Что?

– С тобой всё хорошо, спрашиваю? – не поленился повторить он. – Ты прямо посинел весь, но всё быстро прошло, я даже на помощь позвать не успел.

Ну конечно. Изучение биографии Виктора Орехова со всеми его личными переживаниями заняло буквально секунду. Сейчас никакие нити не буравили мою бедную голову, зато в ней поселилось два набора воспоминаний – мои из будущего и Орехова из 1971 года. Я точно знал, что сегодня была пятница, 31 декабря, до Нового года оставались считанные часы, а потом меня – и большинство советских граждан – ожидало три выходных, потому что 1 января выпало на субботу. В общем, если я дотяну до конца рабочего дня, у меня будет целых три дня, чтобы привести эти воспоминания в какую-то гармонию и окончательно смириться с тем, что произошло.

Я не любил фантастику, хотя что-то почитывал на досуге. Большинство фантастических книг было откровенно скучными, поскольку