Птицеед - Алексей Юрьевич Пехов

Я глянул на Болохова. Он с каменным лицом крутил между большим и указательным пальцами руну пирамидальной формы. Хорошая штука, редкая и дорогая. Не какая-нибудь пластинка.

Форменная.

Он поймал мой взгляд, чуть усмехнулся. Проклятущего росса вообще невозможно подобным пронять. За этот рейд, чтобы защитить наш отряд, он несколько раз использовал Белую ветвь, магию крови и исчерпал солнцесвет. Впрочем, если кто-то думает, что я его обвиняю в этом, то нет. Скорее всего, я злюсь на обстоятельства, череду случайностей, что привели нас к закономерному финалу.

Колченогий, шедший перед Бальдом, вытянул короткую. Его высокий лоб тут же покрылся испариной, лицо стало творожистым, он дёрнулся, словно его ударило молнией, и трое наших навели на него ружья. Не сказать, что мне не хотелось, чтобы они выстрелили и избавили меня от участи палача.

Очень хотелось.

Все мы подвержены слабости и все мы время от времени не желаем исполнять то, что требуется. Даже больше – хотим избежать подобного всеми возможными способами.

Януш и Громила оказались рядом с Колченогим, подсекли его под щиколотки, пока он отходил от шока, уронив на колени завели руки за спину, удерживая. Никто не собирался мешкать до того, как ему придёт в голову начать сопротивляться.

Я вытащил из чехла, прикреплённого к поясу, за спиной, небольшой пистолет, взвёл кремниевый курок, и тот едва заметно щёлкнул. Насыпал на полку порошок из сухого солнцесвета, опустил крышку. Шагнул к Колченогому, поднимая оружие, целясь в бритый затылок.

Дери нас всех совы! И меня в первую очередь.

Кто бы знал, как я желал оказаться где-нибудь ещё!

– Стойте! – Тонкий, резкий, пронзительный голос Толстой Мамочки раздался из репродуктора-раковины у неё на груди.

Я хотел остановиться, а не выстрелить, поэтому тут же опустил пистолет, отведя ствол от беззащитного затылка Колченогого. У меня был весомый повод промедлить.

Громила негромко выругался – ему тоже было не в радость удерживать товарища для грядущего заклания, а теперь процесс затягивался. Болохов раздражённо скривил губы, всё так же не расставаясь с руной. Колченогий едва слышно всхлипнул. Капитан же глянул на меня с понимающей насмешкой. Я, не скрывая, что рад заминке, пожал плечами:

– Маман никогда не говорит без дела.

Тут я, конечно, его уел. Килли – существо молчаливое. Обычно постанывает в своих доспехах, словно уставшее привидение, да изредка ругается словечками, подслушанными у Манишки или Никифорова (оба знатные сквернословы). Так что любое другое слово от неё почти на вес золота. Когда она раскрывает рот (или что там у неё вместо рта) – стоит обратить внимание.

Мы повернулись за разъяснениями к массивной фигуре на фоне бледно-розового неба. Месяц, рожками вверх, висел, а точнее, лежал на её похожем на арбуз шлеме, словно рога у буйвола. Мамочка махнула рукой, и почти сразу мы услышали дробь лошадиных копыт. Две или три лошади.

– Свои. – Килли сочла нужным дать объяснения, прежде чем народ начал занимать позиции.

Жан и Манишка на уставших лошадях выехали к нашей временной стоянке. Через спину лошади Жана был перекинут человек в ярко-зелёном мундире. Кто-то из солдат полка лорда Авельслебена. Часть скальпа у него была срезана, тёмные волосы болтались на лоскуте кожи, белел кусок черепа, кровь заливала лошадиную шкуру.

– Дери вас совы, проклятые ублюдки! – сказал Манишка, в его голосе слышалось непередаваемое облегчение. – Едва нашли среди этих хреновых кочек. Если бы не твой компас, Медуница, точно бы не выбрались.

– Кто это? – Капитан был сама любезность, но в светлых глазах застыл холодный расчёт.

Жан сбросил человека на землю, словно мешок с мукой. Стон был едва слышный.

– Дезертир, полагаю. Там целая рота попала на зуб к созданиям Отца Табунов. Пока они остальных жрали, мы этого увезли. Подумали, что он вам очень нужен. И, кажись, успели, а, Колченогий?

Я склонился над раненым, пощупал слабый пульс, обратил внимание на белёсую, словно обсыпанную мелом, кожу. Перевернул на спину, задрал рубаху и поморщился – укусы, вырванные куски плоти, потемневшие края ран. Даже странно, что он ещё жив, а не летит в ласковые объятья Рут.

Капитан у нас прагматичный ублюдок, как и всякий из нас – благородных. На его месте, признаюсь, я сделал бы то же самое, выбирая между чужим солдатом и своим. Командир шевельнул пальцем, и Болохов шагнул к трофею Жана, вытащил нож.

Громила и Януш с видимым облегчением отпустили руки Колченогого, помогли подняться, хлопнули по плечам, мол всё в прошлом.

– Братцы! – дрожащим голосом сказал он двум вернувшимся разведчикам. – Братцы. С меня, как окажемся дома, выпивка!

– И не меньше бочки, – серьёзно потребовал Манишка. Он никогда не отказывался от гулянки за чужой счёт.

Учёные нашего славного университета так и не пришли к единому мнению, что такое Ил.

Кто-то из них считает его нейтральным пространством между нашим миром и миром Птиц. Кто-то пытается доказать, что всё это части одного, великая задумка Одноликой, недоступная нашему разуму. Что Рут спрятала дороги между некогда единым, чтобы не дать нам слишком уж много власти. А может, чтобы оградить человечество от созданий куда более древних и опасных.

Законы в Иле переменчивы, тропы коварны, и он никогда не был дружелюбен к чужакам. Он всегда лжёт. Всегда ждёт, когда ты потеряешь бдительность, расслабишься. Всегда играет роль спящего старого хищника. О, он очень стар.

Но отнюдь не слаб.

Мудрость древнего чудовища – страшная штука.

Мы часто говорим о нём с Головой. Тот не только ставленник лорда-командующего, благородный сын влиятельного рода Айурэ, наблюдатель за нашим отрядом, но ещё и учёный. В отличие от меня не бросил университет Айбенцвайга на третьем курсе, а закончил все шесть, да потом ещё, благодаря протекции семьи, пошёл дальше, в науку атт-эттир, ту, что изучает свойства рун.

У Головы много теорий насчет Ила. Одна другой интереснее. И спорнее, разумеется. Я стараюсь не опровергать его по мере возможности. Ил для меня место хоть и ненавистное, но в чём-то сакральное, словно алтарь в церкви Одноликой. Это пространство живёт в моих костях. Его сила и воля – таково моё наследство, прошедшее через века от дальнего предка.

Я, может, и не понимаю Ил на все сто процентов, но ощущаю его. То, как он дышит и чем живёт. И поэтому не всегда, но часто, помогаю «Соломенным плащам» избегать неприятностей и добираться до Шельфа с целыми руками, да ногами.

Я знаю, как он меняется. И чувствую время, текущее в нём, без ошибок. Он никогда не способен меня обмануть, заставить задержаться здесь дольше, чем требуется,