Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

Результаты анализов пришли. Все, которые заказала Зиновьева. Курьер из лаборатории принёс толстую папку и положил на стол. Зиновьева схватила её, как утопающий хватает спасательный круг.

И утонула.

— Иммунограмма — норма, — она читала вслух, и с каждым словом её голос становился всё более растерянным. — CD4 — тысяча двести. CD8 — шестьсот. Соотношение — два к одному. Абсолютная норма. Никакого иммунодефицита.

Она перевернула страницу.

— Иммуноглобулины — норма. IgG, IgA, IgM — всё в пределах референсных значений. Комплемент — норма.

Ещё страница.

— ВИЧ — отрицательно. Сифилис — отрицательно. Гепатиты B и C — отрицательно. Диабет — нет, гликированный гемоглобин пять и два.

Она подняла глаза от бумаг. В них было что-то похожее на панику.

— Антинуклеарные антитела — не обнаружены. ANCA — оба варианта — отрицательно. Криоглобулины — отсутствуют. Ревматоидный фактор — норма. Антитела к двуспиральной ДНК — не обнаружены.

Тишина в палате стала физически ощутимой.

— Никакой волчанки, — голос Зиновьевой был глухим, как будто она говорила из-под воды. — Никакого васкулита. Никакого гранулематоза. Никакого аутоиммунного заболевания вообще.

Тарасов, который стоял рядом, скрестив руки на груди, хмыкнул.

— Я же говорил. Это не иммунология. Это инфекция. Нужно резать.

— Резать что? — Зиновьева повернулась к нему. — Если нет системной патологии, то откуда рецидивы? И эти множественные очаги? Почему раны не заживают при адекватной хирургической обработке?

— Потому что обработка была неадекватной! Эти… мясники… из других клиник — они недостаточно широко иссекали. Недостаточно глубоко дренировали. Нужно…

— Хватит! — Зиновьева ударила папкой по столу. — Хватит этого бреда про «резать глубже»! Это не решение, это… это…

— Это единственное, что работает при гнойной хирургии, дорогая коллега.

— Не называйте меня «дорогая»!

— А вы не называйте мои методы бредом!

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Два лидера, два альфы, два человека, которые не умеют уступать.

Семён смотрел на них — и не слушал. Его мысли были далеко.

Бакпосев.

Результат бакпосева лежал на столе, среди других бумаг. Один листок, который никто не обсуждал. Который все как будто не заметили.

Семён заметил.

Он встал, подошёл к столу, взял листок. Прочитал ещё раз — медленно, внимательно, вдумываясь в каждое слово.

Кишечная палочка. Золотистый стафилококк. Энтерококк. И — почвенные бактерии.

Смесь, которая не возникает естественным путём. Смесь, которой не должно быть в закрытом абсцессе.

* * *

Журавлёв наконец устал злорадствовать — или просто исчерпал запас колкостей. Он сидел в кресле, листая ту же газету, которой хвастался час назад, и его лицо было скучающим.

Барон нервничал.

В углу раздался шорох.

Я обернулся. Грач что-то быстро писал в блокноте — размашисто, торопливо, почти яростно. Ручка летала по бумаге, оставляя резкие, угловатые буквы.

Потом он остановился. Перечитал написанное. Усмехнулся — коротко, удовлетворённо.

Вырвал листок из блокнота.

Небрежно смял его в руке — не в шарик, просто помял, чтобы было удобнее бросать.

И швырнул на стол перед бароном.

Штальберг вздрогнул от неожиданности. Посмотрел на смятый листок, на Грача, снова на листок.

— Что это? — его голос был растерянным.

Грач не ответил. Просто откинулся в кресле, скрестил руки на груди и уставился на экран с выражением человека, который знает что-то важное и наслаждается своим знанием.

Барон развернул листок. Прочитал. Нахмурился — глубоко, так, что между бровями пролегла вертикальная складка.

— Илья, — он протянул мне бумагу. — Я не понимаю.

Я взял листок.

Одно слово. Написанное крупными, угловатыми буквами. Подчёркнутое дважды жирными, резкими линиями.

«Актриса».

Я посмотрел на Грача. Он смотрел на меня — и в его воспалённых глазах было торжество человека, который решил загадку раньше всех.

— Илья, — барон подался вперёд. — Я не понимаю. Вы же говорили, что пациент реальный. А Грач пишет… — он запнулся, — «актриса»? Это что, снова испытание? Вы нас снова обманули?

Я покачал головой.

— Нет, барон. Пациент реальный.

— Тогда что значит «актриса»? — барон смотрел на меня непонимающе.

Я посмотрел на экран. На Алину, которая лежала с закрытыми глазами, держа Лескова за руку. На её бледное лицо, на тёмные волосы на белой подушке, на повязки, закрывающие раны.

— Это значит, — сказал я медленно, — что Грач увидел то, чего пока не видят остальные. То, что должна была увидеть команда. То, ради чего я и выбрал этот случай для финала.

Пауза.

— Молодец, Грач. Хороший глаз.

Грач хмыкнул — то ли довольно, то ли презрительно. Я кивнул на экран.

— Семён уже близко. Посмотрите на него. На то, как он смотрит. Он почти понял. Ещё немного — и дойдёт сам.

* * *

Семён встал со стула.

Его ноги были как ватные. Сердце колотилось так громко, что он боялся — все услышат. Руки слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Нервничал.

Он знал, что должен сделать. Знал — и боялся.

Потому что если он прав… если его догадка верна… то всё, что они делали последние два часа — бессмысленно. Все споры, все анализы, все теории — пустая трата времени.

И если он неправ… если ошибается… то он сейчас совершит непростительную глупость.

Но он должен был проверить.

Должен. Семён сделал шаг к кровати. Потом ещё один. И ещё.

Зиновьева и Тарасов не обратили на него внимания — они сидели в своих углах, погружённые в собственные мысли. Остальные члены команды тоже не смотрели — устали, разочаровались, потеряли интерес.

Только Коровин — старый, молчаливый Коровин — проводил его взглядом.

Семён подошёл к тумбочке у кровати. Деревянная, с выдвижным ящиком. Стандартная больничная мебель.

Он потянулся к ящику.

— Эй! — голос Алины прорезал тишину палаты. — Что вы делаете? Это мои личные вещи! Вы не имеете права рыться в моих вещах без разрешения!

Семён не обернулся. Выдвинул ящик.

Книга. Какой-то любовный роман с полуобнажённой парой на обложке. Телефон в розовом чехле с блёстками. Расчёска. Гигиеническая помада. Пачка салфеток. Маленькое зеркальце.

Ничего необычного. Ничего подозрительного.

— Величко! — Лесков схватил его за плечо, развернул к себе. Его лицо было красным от злости. — Ты слышишь? Это нарушение прав пациента! Я буду жаловаться! Я…

— Отпусти, — голос Семёна был тихим, но твёрдым.

— Что?

— Отпусти мою руку. Сейчас.

Что-то в его голосе заставило Лескова отшатнуться. Он отпустил плечо Семёна, отступил на шаг.

Семён задвинул ящик. Огляделся.

Сумка. Большая кожаная сумка у стены, под вешалкой. Далеко от кровати — метра три, не меньше. Туда Алина не могла бы дотянуться, не вставая.

Значит — не там.

Где ещё?

Постель.

Семён посмотрел на