Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

У заставы наше цветастое шествие вызвало фурор. Караульные вытянули шеи, перешептываясь.

— Гля, донцы телегу захватили! — крикнул кто-то.

— Ту самую, винную!

Вышедший навстречу Потапенко, оценив состав делегации и мое кислое лицо, сам нахмурился. Из-за походного стола настороженно привстал Толстой. Возле рабочего навеса Иван дернул рычаги, заглушая мотор.

Спрыгнув на землю, Сычев подошел к Потапенко и что-то сообщил.

Лагерь быстро возвращался к рутине: Иван полез под капот щупать ремни.

Пока у ворот еще стихали смешки, я жестом позвал Потапенко с Толстым под навес.

В кои-то веки железо работало как часы, зато пресловутый человеческий фактор едва не отправил нас на тот свет. Нужно придумать нашей жестянке «свое» лицо.

— Значит так, господа, — я обвел собрание взглядом. — Подорожную с седла не прочтешь. Пароль сквозь грохот машин не докричишься. Опознавать нас должны издали. Причем так, чтобы для француза мы остались обычной грязной фурой.

Потапенко задумчиво потер подбородок:

— Выходит, нужна особая примета для всех застав. И желательно не броская. Яркий флажок не подойдет.

Выудив кусок мела, я чиркнул по парусине две жирные диагонали.

— Сделаем косые боковые напуски. Сзади пустим широкий разрез с раздвоенным краем. Знающий человек срисует рваный контур на ветру.

В итоге отправили депеши по заставам. Серо-бурая фура, два косых напуска, рваный задник, скрытый флажок из-под борта. При появлении окликать. Вот такая выстраданная инструкция.

Как потом оказалось, Сычев был подчирненным Потапенко, поэтому, раз уж мы «познакомились», он все чаще появлялся вместе с Потапенко.

Хорунжий выделил нам персонального провожатого.

— Фролку забирайте, — кивнул он на парня, что взял с собой.

Парень аж поперхнулся:

— Это чего ради?

— А того. Ты уже обделался при виде бесовской кареты, другим станичникам доходчивее объяснишь, что к чему.

— Никак нет, господин хорунжий, я просто ее изучал! — побагровел казак.

— Вот и продолжишь изучать.

Фрол нехотя выпятил грудь, кажется, все же персональное поручение льстило его самолюбию.

Шорник пришил тент. Парусина удачно скрыла металлический блеск кожухов. Косые складки ломали силуэт, а задний клапан угрожающе хлопал на ветру. Иван десяток раз дернул вымпел — механизм работал. Потапенко погнал гонцов с ориентировками на ближайшие посты.

Заложив финальный круг вокруг нашей колесницы, Фрол выдал совершенно серьезно:

— Ну, теперь вроде наша, христианская. Жуткая, правда, спасу нет. Зато своя.

Я удовлетворенно покрутил в руках трость. Маскировка вышла корявой, зато теперь эта пыхтящая спиртом железяка приобрела уставную физиономию.

Ближе к вечеру у нашего навеса нарисовался Сычев.

— Яков Петрович к костру кличет, — доложил хорунжий. — Вас, Федора Иваныча и механика. Меня, стало быть, тоже прихватить велел.

— Какой еще Яков Петрович?

Сычев искренне удивился моему невежеству:

— Кульнев же.

Я не сразу понял кто это. Но потом на задворках память фсплыли обрывочные знания. Кульнев. Гусары. Легенда авангарда. И смерть. Ядро на старте Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, где-то здесь неподалеку. Знать о чужой смерти — штука дрянная, а помнить его вот так, обрывками без точной даты — и вовсе пытка. Это я еще со времен декабристов помню. Никогда не забуду эмоции при общении с Пестелем и остальными его будущими соратниками.

— Чего ему надобно? — подобрался Федор Иванович, который услышал про «приглашение».

— Видать слух дошел. Сперва хохотал, потом велел авторов доставить. Сказал, железяку и поутру оглядеть успеет, а на людей лучше при свете огня смотреть.

Я пожал плечами и направился за провожатым вместе с Ваней и Толстым, Фрол пристроился хвостиком. Штабного снобизма у костра не наблюдалось. Кульнев сидел на бревне в расстегнутой шинели, вперемешку с гусарами и казаками, гревшими руки над углями. Выглядел он колоритно, подвижный, с лихими бакенбардами. Взгляд у него был цепкий и насмешливый.

— А, пожаловали кудесники! — гаркнул он. — Это который из вас телегу винцом спаивает?

— Григорий Пантелеевич, — отрекомендовал меня хорунжий. — При нем Федор Иванович и механик Иван. Водитель.

— Водитель? Лихо звучит. Кучер при моторе, значит. Присаживайтесь ближе к огню.

Мы с Толстым пристроились на чурбанах. Иван же встал поодаль, грамотно перекрывая сектор обзора на проход между возами. Кульнев срисовал маневр.

— Твой орлик и на привале караул тащит?

— Издержки мастерства, — хмыкнул я.

— Полезные издержки.

Сычев в красках расписал наши дневные приключения. Засада в пыли, вскинутые пики, дегустация овса. Гусары посмеялись на моменте с пайком, а Фрол, сидевший во втором ряду, обиженно вскинулся:

— Да не мой то овес был, ваше превосходительство!

— А ты чем занят был?

— Обстановку изучал.

— Из канавы?

Вокруг заржали пуще прежнего. Казак побагровел, но огрызнулся:

— Канава сама под ноги подвернулась!

Кульнев расхохотался от души.

— Фрол, ты теперь при механизме главный знаток. Знаешь, что машина овса не любит, лошадей стращает, но людей пока не жрет.

— Пока не жрет, — мрачно уточнил парень.

— И то хлеб. Осторожность, братец, на войне полезна.

Гусары добродушно заулыбались. Кульнев виртуозно перевел байку в шутку, сохранив парню лицо. Я поймал себя на том, что разглядываю легендарного генерала.

Живой мужик в перепачканных сапогах, ломающий хлеб на куски для тянущихся к котелку солдат.

— Просвети-ка, Григорий Пантелеевич, — отсмеявшись, Кульнев уставился на меня. — Где твоя карета не пригодна?

— В раскисшей глине, — честно ответил я. — На лесных проселках без места для маневра. В топких низинах. Там, где кобыла по бровке проскочит, мы брюхом сядем.

— Годится. А лошади где фору даст?

— По сушняку. Послание перебросить, лекаря домчать. Если запасных коней нет, а маршрут заранее известен.

Придвинув котелок, Кульнев зачерпнул варево деревянной ложкой и скривился.

— Учись, Фрол. У господина Саламандры телега вином питается, а нас опять потчуют крупой, которой впору из ружей стрелять.

— Ваше превосходительство, — вздохнул усатый гусар, — вчерашняя каша хоть на дробь годилась. А эта уже сама в землю закопаться норовит.

Генерал молча протянул ему ложку.

— Жуй давай. Кто харч критикует, тому двойная порция.

Под усмешки солдат я невольно оглядывал окружающих. Сюрреализм, просто костер, где герой будущей войны жрет ту же дрянь, что и рядовые.

— Раненого утянет? — снова переключился на меня Кульнев.

— Одного.