Ювелиръ. 1812 - Виктор Гросов

— Не шибко ты свой товар нахваливаешь.

Я пожал плечами. Генерал внезапно окликнул Ивана:

— А ты чего как воды в рот набрал? По званию не положено али характер такой?

Механик перевел взгляд с меня на Кульнева. Я ответил за Ваню:

— Характер.

— В механике этой разбирается?

— Да, насколько это нужно водителю.

Кульнев уважительно покачал головой.

— Дивное слово — водитель. Дескать, «возит», значит, — произнес он.

Генерал уставился в одну точку, а потом заявил:

— Служил у меня вахмистр, по храпу мерина чуял, сиганет тот через ров или заартачится. Твой Иван, стало быть, из этих.

— Вроде того.

Ваня, кажется, впервые в жизни смущенно потупился.

Дальше пошли солдатские байки. Травили про гусара, съехавшего на начищенных до зеркального блеска сапогах прямиком в навозную жижу, про штабных крыс и интендантские фокусы. Я слушал байки и в груди ворочалось паскудное чувство. Передо мной сидел очень харизматичный мужик. А в моей памяти он уже был мертвецом.

— Вы, Пантелеевич, на меня так пялитесь, будто я вам три рубля должен и отдавать не спешу, — прервал мои мысли Кульнев.

Я отвел глаза к углям.

— Да вот думаю… лихо война людей в расход пускает.

Генерал криво усмехнулся:

— Кого с пользой, кого со срамом. Уж лучше с пользой.

— Уж лучше живым.

Смешливость с лица Кульнева слетела.

— Кто ж спорит. Только живут не от великого хотения, а от сухой пороховницы, да резвого коня.

Крыть было нечем.

От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤

Глава 20

Сбросив перчатки на стол, я обтер руки ветошью и раскатал по столу рабочую карту.

Тракт после хорошего ливня становился непролазной трясиной, засасывая машины по самую ось. Возле мельницы я влепил жирный крест, набросав сбоку: «ремни, холст, спирт, пара осей, верховая». Поколебавшись, приписал имя старосты.

Полог откинулся, впуская Федора Ивановича Толстого. Фуражка полетела на сундук. Граф приблизился к столу.

— Опять мельника мучаешь, Григорий Пантелеевич? — поинтересовался он, нависая над столом.

— Прикидываю, как использовать его двор.

Нащупав взглядом крест, Толстой провел ногтем до тракта:

— Пост туда ставить нельзя. Слишком на виду.

— Хотел посадить казаков у старой груши.

— С дороги увидят. Задвинь их за ольшаник. Обзор на брод и подворье там отличный, случись чужой разъезд — успеют свистнуть нашим.

Для меня карта оставалась паутиной складов, мастеров и телег. А вот Федор Иванович видел местность, видел откуда вынырнет всадник, где сдохнет конь, где укрытие не возможно.

— Завтра осмотрю этот маршрут заново, — граф придвинул табурет. — Захвачу пару казаков, за сколько минут реально доскакать от мельницы до воды.

— Возьми «Аврору», оцени проходимость для машин.

Толстой грузно опустился на сиденье, он уставился на мои отметки.

— Планы на неделю? Сколько точек закрываем?

— Пять наверняка. Семь, если люди выдержат.

— Люди выдержат. С конями беда.

— Значит, пять.

Прежняя бретерская легкость из его взгляда испарилась.

— Думаешь, скоро француз пойдет?

Острие авторучки чиркнуло вдоль русла Немана. Тонкая серая черта, за которой начиналась неизвестность.

— Уверен.

— Дни?

— Не знаю. Недели две. Может, меньше.

Я правда не помнил подробности, в голове путаница из старого и нового стилей. Июнь, Неман, Вильно, марши помню четко. Дальше — сплошные обрывки.

— Пляшем от худшего расклада, — подытожил Толстой. — Закладываем неделю.

Граф подцепил со стола авторучку, покрутил в пальцах и бросил обратно.

— Я в деле, Григорий Пантелеич. Отряд на мне, расстановку обеспечу, казаков выучу, мастеровых в обиду не дам. Тут мы солидарны.

— Но?

— Но когда начнется война, я не хочу торчать в обозе с портянками.

Прозвучало буднично. Отложив чертеж, я прислушался. Снаружи кто-то тянул упрямую кобылу к коновязи, вполголоса браня ее на чем свет стоит.

— Ты не маркитант, Федор Иванович. На тебе весь механизм.

— Знаю.

— Тогда давай без иллюзий. Сорвешься в первую же атаку — и Отряд превратится в толпу парней без командира.

Его взгляд метнулся от рабочей карты к моему лицу.

— Думаешь, я брошу дело?

Я пожал плечами.

— Как только запахнет порохом, инстинкты возьмут свое. Захочется достать саблю.

— Захочется.

— Имеешь полное право. Но мне ты нужен живым и с холодной головой.

Давить на Толстого было бесполезно, он признавал только жесткие аргументы.

— Поясни, — сказал он устало.

— У нас «Авроры», медицина, стрелки и курьерская служба. Этот табор сам собой управляться не будет. Стоит армии сняться с места, дороги переменятся за сутки. Нынешний тыловой двор окажется на передовой, свободный брод заткнут беженцы и армейские обозы. А ведь нам нужен человек, способный держать в голове всю картину, еще и умеющий отдавать приказы.

— То бишь командир.

— Верно.

— И командир должен сидеть при обозе.

— Командир должен находиться там, откуда он может управлять Отрядом.

Граф помрачнел. Обиды не было, просто проглотить такую правду боевому офицеру ох как непросто.

— А если моя сабля понадобится впереди? — процедил он.

Я снова пожал плечами.

— Твоя главная задача — выстроить все так, чтобы Отряд не рассыпался, если тебя не окажется рядом.

Мы не впервой уже заводим эту тему. Я предлагал ему самую неблагодарную форму офицерской службы, отказаться от открытой опасности ради кропотливого обустройства чужих жизней.

Склонившись над столом, мы вернулись к чертежам. Разговор пошел в деловом русле. Толстой переключился на логистику Отряда при внезапном выступлении армии.

— На этом постоялом дворе потребуются три лошади, — палец графа ткнул в перекресток. — Одна курьерская, резервная на случай погони и под лекаря. Старосте серебро давать бессмысленно, разболтает. Деньги вручу жене хозяина.

Сделав пометку, я добавил комментарий крупными буквами во избежание путаницы.

С каждой новой записью напряжение отступало. Тревога никуда не делась, я выстраивал преграду между Отрядом и надвигающейся катастрофой.

Мы нависли над бумагой, распределяя тайники со спиртом и места дневок. Чуть позже вызвали проводника — невзрачного мужика, приведенного казаками от мельницы. Поначалу он отвечал односложно, но стоило графу перевести тему с французов на весеннюю распутицу, как местный оживился.

— У Большого вяза, ваше благородие, гиблое место, — зачастил он. — Вода стоит. Господа-то по тракту прут, а наши забирают влево,