Заброшка - Эра Думер

– Это что, какая-то ролевая игра?

В разуме Кощея все прояснилось от тумана. Будто глаза, измеренные гетерохромией, танцем Шивы избавили его от страданий. Ему поплохело: налитые свинцом ноги и иссохший рот возвещали о том, что ветер покачнет душевный баланс монстра – и на Чернобога обрушится контрастный душ Порядка и Хаоса, что расплавит кожу и душу.

Но ситуацию спас невозмутимый Дайес Лебье. Он шагнул, расставив руки в дружелюбном жесте:

– Янус, как же ты не признал во мне родного отца?

Чернобог чувствовал, что пересечена красная черта. Он догадывался, какова на вкус тирания главы Школы Порядка и наставницы Храма Хаоса, ведь сам вырос в военном интернате, куда его отправили после трехдневного голода и синяков. Он плохо помнил обстоятельства того дня, но отчетливо видел отца, вернувшегося с Трамольской гряды, где в то время шли ожесточенные бои за регион между Балеей и Стьендорре. Дух отца, пригвожденный валькириями к проклятой земле, остался там, а тело вернулось, чтобы лупить жену и сына. Мать ничего не делала, а отец делал слишком много. И тогда, поладив с чистильщиком АИН, Кощей сразу понял, что их роднит.

И он ожидал, что антидемиург щелчком пальцев взорвет Лебье голову, но тот задохнулся от счастья и произнес:

– Поверить не могу, папаша! Как я мог тебя забыть?

Янус подался вперед, как верный пес, и Дайес Лебье снял с него ошейник. Приручил. Двуликий распахнул объятия и крепко обнял отца, хлопая по знаку Порядка на спине и качая, как лодку.

Чернобог заметил, что глава напрягся. Антидемиург мог проснуться кем угодно – и мог подпустить ближе и отгрызть ухо. Вопреки сомнениям наваждение ушло, и теплая встреча перекинулась на Ателлану:

– А кто этот статный мрачный джентльмен? Распорядитель похорон?

Кощей открыл рот, но Лебье ответил за него, гордо показав на того ладонью:

– Это, мой дражайший сын, твое доверенное лицо. Ты обязан во всем неукоснительно его слушаться, даже если Чернобог – именно так зовут твоего ментора – прикажет тебе всадить нож в горло. – Дайес погладил сына по щеке, ловя его взгляд. – Ты понял?

– Припоминаю… – протянул Янус, мягко высвобождаясь из рук отца.

Он пружинистой походкой подошел к замеревшему Чернобогу, почти вплотную. У кригеллонца перехватило дыхание. Янус внезапно рухнул на колено.

– Я по гроб жизни обязан тебе за твой подвиг, ма-йли. Прости, я чутка запамятовал – голова садовая. – Янус постучал по лбу, виновато улыбаясь. – Я умру за тебя, друг. Все, что прикажешь.

Кощей адресовал главе Школы Порядка взор, наполненный вопросом: «Что я сделал? Почему он мне должен?»

Но Дайес Лебье следовал опыту наблюдений за птенцами феникса. Когда из раскаленного яйца вылупляется детеныш, он слеп и способен сжечь целое задние. Он напуган не меньше тех, кто находится под угрозой пожара. Малыш феникса эмпатичен и разделяет лишь два чувства: чужеродную агрессию и материнскую заботу.

Лебье выбрал путь доверия и внушил Янусу вымышленную историю. Чернобог же, ошарашенный рыцарским поклоном, оптимизма руководителя не разделял.

Он помнил одно: птенец жар-птицы, или феникса, – переродившийся взрослый; преданный и убиенный. Когда пух сменится оперением, а жар распалится, к взрослой особи вернется память о прошлой жизни, о тех, кого он любил и потерял, о тех, кто посадил его на вилы.

А пламенному возмездию свойственна неразборчивость в убийствах.

* * *

В белом платье в греческом фасоне я смотрелась в зеркало посреди примерочной зоны. Прямо «Красотка» с Джулией Робертс: круглый зал бутика, украшенный цветами, пожилой статный консультант, уютные софы для ожидания, а посреди роскоши – аборигенка-торговка. Я поправила золотой пояс, фиксировавший «лепестки» воздушной ткани, шедшей поверх прилегающей части с высоким воротом и узким подъюбником. Верхняя же часть, летящая, крест-накрест опоясывала грудь и плечи, плавно переходя в длинные рукава, и разлеталась верхней юбкой.

Крутилась в отражении, касаясь то ожерелья на шее, то золотого пояса вокруг талии, с которого «падали» к коленям звезды на тонких цепочках. Я была будто героиней сказки, но только телом. Ум заполнил образ Яна.

Который все забыл. Который забыл меня. Душа которого стремится к нулю – перешедший терминус антидемиург станет узником собственного бессмертного тела.

– Не жмет? – Чернобог образовался за моим плечом в отражении. – Бегать сможешь?

Я перекатила ступню с носка на пятку и обратно. Высокие сапоги, отделанные золотыми вставками и зашнурованные белыми лентами, плотно прилегали к ноге и фиксировали ее.

– Ненавижу бегать, – высказалась я. – Придется?

– Не знаю. Возможно. – Иллюстрируя свои слова, Кощей поправил лямку сумки, которую забил провизией, приобретенной в магазине охотничьего промысла. – Будем готовы ко всему.

Бодрость и решимость переполнили меня, когда я постучалась в дверь помещения, где будет брошен жребий нашего плана. Она отворилась – меня окружило неуютное пространство; в детстве так рисовались процедурные кабинеты, где ведьмы в халатах тыкали детям лезвием в пальцы и через стеклянную соломинку, словно вампирши, высасывали кровь. Я поежилась, цепляясь взглядом за перфорированные стены, авангардные сферические кресла и безупречный рабочий стол. Отсутствие окон и серебристое освещение придавали антуражу атмосфере допросной комнаты.

Как и подобало хозяину кабинета – извергу Лебье. Глава Школы Порядка рассматривал интерактивную карту – копию той, что висела в спальне. В углу примостились Повелители мух, и я незамедлительно направилась к ним, плевав на порядки. Мраморный Бог не удостоил нас и взглядом.

Я поочередно обняла их, проверяя, не остались ли увечья: переломы, вывихи, гематомы, но Вельзевулы, кроме нервного истощения, находились в норме. Они даже улыбались, гладя меня по голове и рукам, как младшую сестренку. Голос им не вернули, но судя по триумфу на лице Дайеса Лебье, его замысел был осуществлен.

– Вы их отпустите? – спросила я осторожно.

Глава Школы Порядка, увлеченный картой, промолчал. Мы переглянулись с Повелителями мух, и все трое закатили глаза. Отлично, реконструируем увлекательные монологи Белого Вейнита с мраморной тумбочкой. Не так я представляла знакомство со свекром. Честно говоря, в случае Яна, лучше бы он был бы круглым сиротой.

– Не отдавайте их под суд. – Я поздно схватилась за рот.

«Слово – не воробей. А стрелянным сейчас буду я».

Дайес Лебье свернул карту. Громким стуком каблуков возвестил о том, что мне не жить, пока я обреченно отступала. Стукнувшись поясницей о столешницу, подняла голову и застыла в каменной тени. Глава стоял так близко, что я могла сосчитать стрелы знака Порядка, отчеканенного на фрачнике. Я пыталась уводить взгляд, но он ловил его. Глянула на Вельзевулов: они махали мне и строили гримасы,