Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

— Если после этого вы попытаетесь сказать, что я дурно обхожусь с вашим лицом, я оскорблюсь, — предупредил я полушутя.

— Я уже начала подозревать, что вы его любите больше меня самой.

— Я люблю форму, ваше высочество. Она предсказуемее людей.

Я с недавнего времени начал наслаждаться нашей пикировкой. Аннушка убрала волосы назад, Беверлей осторожно прикрыл виски тонкими полосками полотна, чтобы ни один свободный завиток не поселился в гипсе навечно. Пальцами я нанес жирный слой на лоб, щеки, подбородок, по линии бровей и за ушами. Делал это медленно, без торопливости. Здесь каждая мелочь важна. Пропустишь кусочек волоска — и при снятии формы устроишь человеку лишнюю муку. Пожалеешь жира — гипс прилипнет. Дашь слишком много — первый слой поплывет и потеряет точность.

Когда все было готово, Беверлей развел руками.

— Что ж, сударыня. Теперь вам остается только изображать статую.

— Фома Фомич, вы умеете говорить гораздо обиднее мастера.

Гипс я вводил в чашу порциями, тонкой струей, позволяя ему самому напитаться водой. Если бухнуть всё разом, комки обязательно вылезут в самый неподходящий момент. Сначала смесь шла рыхло, неохотно, но вскоре начала тянуться под ложкой послушной массой. Дождавшись нужного мига, когда раствор уже перестал быть водой, но еще не превратился в камень, я повернулся к Екатерине.

— Глаза закройте, — велел я. — И не вздумайте на меня сердиться. Бесполезно.

Первый слой ложился тонко, почти как побелка. Лоб, переносица, щеки, подбородок. Обходя ноздри и губы, я оставлял пути для дыхания, пока Беверлей подчищал лишнее узкой деревянной палочкой. Сначала гипс холодил кожу, но, схватываясь, начинал отдавать едва заметное тепло. Мои руки это знали, Екатерина — чувствовала. Она сидела удивительно неподвижно, лишь однажды пальцы на подлокотнике судорожно сжались. В ту же секунду Аннушка накрыла её ладонь своей.

Первый слой схватился отлично. На белой поверхности проступили скулы, очертания носа, губ и та самая рубцовая плоскость на щеке — переходы, которые ни один рисунок не передаст с такой точностью. Мешкать было нельзя: я быстро замесил вторую порцию, уложил армировку и принялся накладывать полосы тонкого полотна, пропитанные гипсом. Без этого «хребта» снимать форму было бы бессмысленно, тонкая корка с живого лица слетает неохотно и трескается при малейшем усилии.

— Еще немного, — подал голос Беверлей.

— Если я задохнусь, — донеслось сквозь сдержанное дыхание Екатерины, — завещаю вас обоих анатомическому театру.

— Не разговаривайте, — отрезал я. — Весь профиль мне сейчас испортите.

Она тихо фыркнула. Я поправил сбившуюся от разговора форму.

Затянулось ожидание — самая тоскливая часть для пациента и нервная для мастера. Форма тяжелеет, схватывается, лицо под ней требует движения — моргнуть, почесаться, дернуть щекой, но любая мимика сейчас под запретом. Стоя у кресла, я следил за краями слепка, осторожно проверяя пальцем степень готовности.

Наконец я кивнул:

— Пора.

Снимать форму с живого человека — работа вдвое деликатнее наложения. Сначала нужно ослабить край у виска, затем у подбородка, после — осторожно подвести палец под самый тонкий участок, впуская внутрь воздух. Дернешь резко — сорвешь половину брови вместе с репутацией. Будешь мямлить — гипс прилипнет намертво. Я действовал медленно, Беверлей страховал голову. В какой-то миг белая корка отошла вся целиком.

Сжимая форму в руках, я ощущал себя рыбаком, вытянувшим из воды редчайший улов, и еще не верил своей удаче.

Там было всё превосходно, и лоб, и нос, и линия губ. Геометрия лица и рубец. Мелкие нюансы, на которые живому человеку смотреть больно, а мастеру необходимо знать назубок.

— Ну? — спросила Екатерина, пока Беверлей очищал её кожу теплым полотенцем.

Должно быть, мой взгляд был слишком жадным, потому что она усмехнулась краем рта.

— Мастер, вы сейчас похожи на человека, которому вручили клад.

— Клад не бывает настолько точен, — отозвался я.

И это не лесть. Золото в ту минуту волновало меня меньше всего. В моих руках лежал отпечаток формы, с которой можно работать, примерять и править — самый настоящий ювелирный материал.

Когда Беверлей, ворча, унес слепок в соседнюю комнату досыхать на ровной доске, навалилась пустота, которая всегда венчает честно завершенный труд. Пока шло дело, мозг работал на предельном натяжении: не упустить, не передавить, удержать форму, не позволить пустить всё прахом. Но вот главный узел затянут, и внутри делается совсем тихо — будто в мастерской после многочасовой пайки наконец перестали дуть меха.

Екатерина оставалась в кресле. Аннушка бесшумно собирала со стола чашки и полотенца, а Беверлей вернулся и завершал очистку лица пациентки от остатков жира и гипсовой пыли. Вуаль сиротливо лежала на подлокотнике. Маленькая серебряная деталь у брови больше не выглядела инородным телом — напротив, она сидела на коже так естественно, словно именно здесь и ждала своего часа. Кажется все мои дела здесь завершены. Мне нужна моя мастерская, моя лаборатория в поместье.

Мой уход она предугадала раньше, чем я сам успел о нем заявить.

— Стало быть, вы уезжаете, — произнесла она, едва врач отступил от кресла с видом триумфатора.

Я покосился на дорожный ящик, заранее приготовленный у стены для перевозки высохшего слепка, и усмехнулся. Екатерина заметила его раньше, чем заговорила.

— На короткое время, ваше высочество. Мне теперь необходимы тишина, верный стол и право испортить десяток заготовок без свидетелей.

— Жаль, — обронила она. — Я уже начала привыкать к вашим дурным известиям по утрам.

— Полноте. Доктор остается здесь и без меня проследит, чтобы ваша жизнь оставалась такой же беспокойной.

— Сударыня, — сухо вклинился Беверлей, — попрошу не путать мой профессиональный труд с ремесленным зубоскальством. Мастер прав: я вполне способен удержать вас в нужных рамках без его присмотра.

— Вот это-то меня и пугает, — парировала Екатерина.

Сдержанно улыбнувшись, я отвесил поклон чуть глубже обычного и покинул комнату. Сделал я это не столько из вежливости, сколько из осторожности: разговор опасно балансировал на грани, которую мне сегодня переходить не хотелось.

На заводе церемонии не прижились — на них здесь смотрели косо, как на досадную привычку из прошлой жизни. В центральном корпусе царил родной рабочий дух: нагретое дерево, металл, машинное масло и угольная пыль. Здесь пахло большим делом, которое, будучи однажды запущенным, дышит само по себе, даже в пустых помещениях. Кулибина я нашел у длинного верстака. Сидя в своей коляске, старик выглядел сердитым и собранным.

О затее со слепком я