Наставникъ - Денис Старый

— Вы откуда вернулись? Татя взяли? Отчего ж он не повязан? — спрашивал парень, глядя на меня с явным недоумением и даже раздражением.

Видно, это и был есаул. Его взгляд скользил по моей одежде, по лицам казаков, словно пытался сложить из примет воедино, что же тут творится. На правом бедре у него, как у моряков, был кинжал, ну или кортик. Вот за него и взялся есаул, но клинок не извлек из ножен.

— Я не душегуб, — спокойно, но твёрдо произнёс я, стараясь при этом не делать резких движений. — Сам охотился на него. И так вышло, что и ваши охотники, и я не распознали друг друга, да и, на радость душегубу, размялись чутка, — усмехнулся я, кивая на помятых казаков.

Есаул выставил вперёд медный канделябр с двумя свечами — пламя дрогнуло от сквозняка, бросив на стены длинные, пляшущие тени. Он по очереди осветил лица Петра и Николая, прищурился, вглядываясь в их сбитые костяшки, порванные воротники и влажные от дождя волосы.

— Ах вы, позорники! — выдохнул он, наконец, и в голосе его смешались гнев и облегчение. — Вместо того, чтобы душегуба ловить, друг с другом драку затеяли? Да ещё и с посторонним господином?

— Так оно вышло, ваше благородие, Аркадий Игнатьич, не извольте серчать. Ну разве жа не знаете вы нас. Да ни в жизнь… — потупился Пётр, почёсывая затылок. — Темень, дождь… Да и господин-то она как ловко нас скрутил — не успели и глазом моргнуть. Схопил разом.

— Ловко? — есаул хмыкнул, переводя взгляд на меня. — Что ж, если так, значит, не простой прохожий. Кто таков будете?

Я коротко поклонился. Конечно отвечать на вопрос, заданный в такой форме, было не совсем приятно. Вот только я в доме этого есаула, он, может так быть, что и служивый. А службы, особенно, когда они по чести, я всегда уважал.

— Сергей Фёдорович Дьячков, живу в пансионе при гимназии. Дело у меня тут личное — обвиняют меня в убийстве, коего я, конечное дело, не совершал. Вот и решил сам душегуба отыскать, пока полиция носом землю роет, — сказал я, посчитав, что лучше сразу ввести в курс дела молодого казачьего офицера.

Есаул, как я и определил чин, задумчиво постучал пальцами по канделябру. Пламя дрогнуло, тени на стенах затрепетали, словно живые.

— Значит, обвиняют вас… — протянул он. — И что же, полицмейстерство в курсе ваших… поисков?

— Вряд ли, — честно ответил я. — Да и не до того им, похоже. А время идёт.

Он помолчал, разглядывая меня, потом вдруг резко кивнул:

— Ладно. Раз уж так обернулось, давайте-ка в дом. Промокли все до нитки, как я вижу. Да и разговор лучше вести за столом, чем на сквозняке. Пётр, Николай, проводите гостя. Разберёмся, что к чему.

Мы двинулись по длинному коридору, устланному домоткаными половиками. Стены украшали сабли, шашки, пёстрые ковры — следы дальних походов и щедрых подарков. Где-то вдалеке слышались голоса, стук посуды, фырканье лошадей во дворе.

— Это же о вас давеча говорили во домах Ярославля? Вы тот, кто в высшем свете Петербурга отличился не в лучшую сторону, а после и здесь… — проявлял осведомлённость казачий командир.

И не важно, что выглядит он молодо — взгляд имел цепкий и умный, словно бы привык оценивать собеседника с первого мгновения.

— Не всегда то, о чём судачат люди, является истиной, — раздумчиво, но твёрдо сказал я, выдерживая его взгляд.

— Я заметил, — усмехнулся тот, поглядывая на побитых двух казаков. — Сказали, что вы более подвержены возлияниям, на вызовы на дуэли не отвечаете. Словно бы и постоять за себя не вмочно. Но тут… Николай и Петр не последние воины.

Я ещё раз внимательно посмотрел на этого казака. Он говорил, словно бы дворянин — тот, кто может, и не получил академическое образование, но был всё же образованным человеком, начитанным и знакомым с правилами светской беседы.

— Значит, вы тоже душегуба искали? — спросил он.

— Так и есть. Но вы меня не знаете, а потому осмелюсь ещё раз представиться: Сергей Фёдорович Дьячков. Прошу простить меня, но с кем имею честь говорить? — сказал я, слегка склонив голову в знак уважения.

— Прошу простить меня, я должен был это сделать сразу же. Есаул лейб-гвардии казачьего полка Аркадий Игнатьич Ловишников, — произнёс казачий командир и лихо кивнул головой, демонстрируя военную выправку.

Конечно же, мимо меня не прошло то, что он носит ту же фамилию, что и хозяин этого дома. И тут всё сложилось в единую картину. Нет, эти казаки не были каким-то подразделением, должным помогать полиции в городе. Видимо, сын прибыл к своему отцу на побывку, в отпуск. Ну и, как полагается, прихватил с собой нескольких казаков для солидности — или же по привычке командовать.

Вряд ли может быть так, чтобы в этом доме поместились больше пары десятков станичников, если, конечно же, хозяин дома не решит урезать себя в жилплощади и личном пространстве. Так что, возможно, я встретился с половиной отряда Ловишникова-младшего.

Но мы всё ещё стояли в коридоре. Меня не приглашали в дом, и я уже стал размышлять над тем, как бы, сохраняя лицо и достоинство, всё-таки покинуть это не столь уж и гостеприимное место.

— Как по мне, вы занимаетесь весьма достойным делом, — неожиданно произнёс молодой казачий офицер. — И сие недоразумение, в ходе которого вы поколотили моих наилучших казаков, говорит в пользу того, что вы не лишены разума и действуете соответственно вашим возможностям. И посему я не вижу никакого препятствия к тому, чтобы иметь честь разговаривать с вами и пригласить вас в дом моего родителя, — выдал он тираду с той лёгкостью, какая словно сама собою прививается у людей, привыкших командовать.

Наверное, чтобы служить в гвардии, да ещё и дислоцироваться в Петербурге или Гатчине, нужно иметь определённое образование и манерность, дабы не ударять лицом в беспросветную дремучесть. Но то, что со мной разговаривают на русском языке — уже внушало некоторое уважение. А то, куда ни глянь, всюду французское наречие. Словно бы Россия находится в оккупации ещё до прихода Наполеона…

— Прошу вас, пройдёмте в гостиную. Смею надеяться, что мой отец не будет против вашего общества, — сказал Аркадий Игнатьевич, но в этот раз его голос звучал неуверенно.

Хорошее воспитание делает с человеком чудеса: он приглашает меня в дом, при этом, возможно, судорожно думая, как бы потом деликатно меня выпроводить.

Мы прошли через несколько комнат. Я отметил, что помещения были с весьма скромным убранством, аскетичными, словно бы