Наставникъ - Денис Старый

Хотя и был порыв выложить полковнику всю правду: он показался мне благодарным слушателем. Да и его сын, усаженный тут же, но рта более не раскрывавший, судя по всему, слушал мой рассказ с большим интересом, даже дыхание затаил.

— А вот, господа, так оно и выходит, — продолжал он, разливая вино по бокалам, — что скупщики краденого обмениваются своим товаром так, чтобы тот, кто ограблен в Ярославле, не нашёл свою вещичку на прилавке уважаемого торговца. Нужно провести рейд и в Тверь, и в иные города, да и изъять всё у тех торговцев, на которых укажет наш скупщик краденого… А нашего для того взять да железом пытать, — добавил хозяин с нажимом.

— Батюшка, но ты же не на войне, чтобы так поступать! — в который раз попытался одёрнуть отца Ловишников-младший.

Но полковник только отмахнулся от сына, как от назойливой мухи:

— Война — она везде, Аркаша. Особенно, когда идет речь о порядке в государстве.

— А ещё я недавно прочёл, что у каждого человека узор на пальцах свой, — такой, как не сыщешь ни у кого иного, — продолжил я, чувствуя, что меня слушают уже с открытым ртом. — И преступник оставляет следы на всём, что только возьмёт без перчаток. Поэтому, говорят, можно безошибочно определить виновного, если взять образцы пальцев у подозреваемых.

Полковник замер, переваривая услышанное.

— Ах хитрюги, каково… — пробормотал он, но в голосе его звучало не столько недоверие, сколько изумление.

Мне показалось, что он поверил бы всему, что я сказал, — просто не хотел показаться передо мной наивным.

— Рассказываете так, что вам впору книги писать, — покачал головой Аркадий Ловишников, потирая подбородок.

«Да? — подумал я. — Действительно, детективные истории настолько впечатляют людей? А что будет, если я несколько переиначу, например, произведения о Шерлоке Холмсе, или „Десять негритят“ Агаты Кристи? Немного упрощу, видоизменю… Но главное — это преступление, мотив к нему, и то, как оно раскрывается. Да, я бы мог эту нишу занять…». А еще и несколько предвосхитить развитии криминалистики. Может из-за этого какое преступление не состоится, или преступника найдут.

В прошлом я был ценителем детективного жанра — читал всё, порой, по несколько раз, прослеживая логику создания сюжетных линий, пытаясь проникнуть в мысли авторов, которые умудрялись придумать столь изощрённые преступления.

Мы уже пили какое-то вино — явно подслащённое, скорее всего, мёдом, потому что чувствовался странный и несколько неуместный привкус. Но на содержимое дарёного бокала не смотрят, по крайней мере, до тех пор, пока он не осушён, намекая хозяевам, что пора бы и обновить.

Общение стало непринуждённым. Мы строили догадки, кто именно может быть губителем и душителем.

— Завтра же нужно взять того торговца, на которого указывал ваш этот… источник, — распоряжался полковник так уверенно, словно был не казачьим полковником в отставке, а действующим главой отдела милиции.

Часов в доме не было, или же их не держали в гостиной. Я уже начинал нервничать: время явно перевалило за полночь. По распоряжению директора гимназии в полночь все двери запирались на замки. Конечно, можно было достучаться до служивого, но о его крепком сне ходили байки. Говорили, что, если рядом с надзирателем ударит бомбист, он разве что всхрапнёт, перевернётся на другой бок и продолжит спать.

Но меня не гнали. И было бы неплохо намекнуть, что я бы здесь где-нибудь и подремал с удовольствием, чтобы завтра утром всем вместе отправиться продолжать следствие.

Уже через полчаса нашего общения полковник явно захмелел. Он, судя по всему, употреблял ещё до моего прихода, а теперь уж и его сын заметно осовел.

Значит, самое время. Теперь я собирался покорить этих людей и заставить их при расставании назвать меня если не братом, то другом — обязательно.

— Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся… — запел я, словно бы в приливе меланхолии отставив бокал.

Мои собеседники тут же вытаращили глаза, уставившись на меня не моргая. Они не сразу сообразили, что вообще началось, но, едва услышали название реки в первых строчках, уже не могли отвлечься. Дон — он же для казака больше чем река.

— И сердце девичье забьётся… Не для меня… — продолжал я петь, понимая, что получается очень даже неплохо.

Я уже пробовал напевать наедине с собой, чтобы проверить, имеется ли у меня слух и голос. Оказалось, что есть, и не хуже, чем в прошлой жизни.

— Царица небесная! Что за песня? — вытирая рукавом слёзы, спросил полковник.

А вот у его сына ещё дрожали губы, он вытирал проступившую влагу в глазах белоснежным платком.

— Да вот, сочиняю песни помаленьку, — сказал я небрежно.

Историю этой песни я знал. Конечно, мог бы и опозориться, если бы автор, написавший её, не взял бы уже бытовавшее на Дону и не приписал себе авторство. Но, судя по всему, эти казаки такой песни не знали.

— Всё, надо ехать. Нечего мне здесь делать, — ударив по подлокотнику кресла, заявил полковник.

— Батюшка! — придя в себя, усмехнулся Аркадий. — Вы, как хмельного выпьете, всё на Дон рвётесь. А тут песня душевная. Но дом наш нынче здесь, тут жалованная государем Павлом Петровичем земля наша.

За дверью слышались всхлипы — кто-то там продолжал плакать.

— Песню вашу знать должны на Дону, — сказал полковник, ударяя кулаком уже по другому подлокотнику. — От неё казак слезу прольёт да вспомнит о доме родном. А поутру отправимся ловить злодеев. И пусть кто ещё в свете скажет о вас худое… Уж я им… Дрянной человек такие слова не напишет.

Ну как после этого было не спеть ещё пару песен?

— Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, с нашим атаманом не приходится тужить… — зазвучала следующая песня.

И вновь — восхищение, овации. Причём, хлопали и аплодировали даже и из-за двери, где, очевидно, собрались другие казаки. А может и не только они, но и любопытная прислуга дома.

«Песни, стихи, литература, — думал я, — всё это мои козыри, бить которые моим недоброжелателям будет крайне тяжело».

Я остался на ночь в гостеприимном доме. Мне постелили в отдельной спальне. И всё-таки полковник мог считаться богатым человеком: только прислуги у него было, из тех, что попались мне на глаза, шесть человек. Две девушки приятной наружности как раз застилали мне постель.

Ох, как мысленно я давал себе по рукам, чтобы не обнять какую-нибудь из прелестниц! Удивительное это ощущение, когда почти перестаёт работать мозг, а