Светлее дня - Юлия Романова

Он махал руками. Осень мурчал ему:

– Держись крепко!

Юлеш уже давно не понимал Осени.

Талвиаки смотрел и плакал. Чудилось, что пахнет не осенью, а черешней.

Выговорил:

– Как он будет?

– Нормально-нормально. Пока мал был, пока мог брать силы от нас, мирных-межмирных, – брал. Мы ему всё дали. А дальше уже другие придут на помощь. – Осень мяукнул, вспрыгнул на развороченную поленницу. – Ты не тоскуй за него. Такие, как он, всегда были, всегда будут. И всегда будут те, кто им помогает. Всё складывается для этого.

Газель скрылась за поворотом. Вилась в воздухе золотая пыль. Талвиаки опустил голову.

– Вот и хозяева твои прежние уехали, чтобы ты всю любовь Юлешу отдал, – прибавил Осень.

Талвиаки не поднимал головы. Внутри плавилось и горело, но некому было положить руку ему на лоб, чтобы забрать страшный сон, которым снова обернулась явь.

– У меня бы одного ни за что сил не хватило.

Слова Осени доносились издалека, как сквозь воду. Талвиаки казалось, что он повис средь воды в полынье, из которой вытащил когда-то первую домовиху.

…Подул ветер, по поверхности над ним прошла рябь, скользнула стая рыб, задевая плечи хвостами.

– А сейчас он ехать должен. В другое место. Это что могло ему дать – дало.

Талвиаки плыл в чёрной воде, и кончался воздух. Не было страшно. Только холодно.

– Мы что могли ему дать – дали. Теперь других черёд…

Холодно, и во рту горько. Вот бы чаю с мёдом, какой Юлеш любит. Или того, малинового, который Александра Ивановна заваривала, когда Талвиаки простудился…

Ходит ветер у реки, между брёвен угольки…

От памяти полыхнуло теплом; окатило ласковой мягкой вспышкой. И снова вернулась тьма. Не страшно было, а только темно, тихо и сыро.

– Эй! Эй! – донеслось встревоженно. – Ему-то мы с тобой всё, что могли, дали, а друг другу-то! Я-то с тобой остаюсь! Я-то с тобой. До самого конца буду.

Каждый радостный часок сохраню в твой туесок. Растоплю звездой очаг, сяду люлечку качать…

– А потом? – прохрипел Талвиаки, чувствуя, как вытягивает из воды на свет, как кто-то отирает тину со щёк. Белым-бело было; это небо, сентябрьское небо. Жёлтые кисточки берёз, краешек осени.

– А потом к нему пойду.

– Как так? Помрёшь раньше…

– Что ты, что ты. Я ж кот. Девять жизней. Слыхал, полагаю. Да и у тебя, полагаю, не одна, не одна…

Лилит Элиот

Лепрекон и Золушка

Я был пьян, зол и вымок насквозь. Мечтая только о том, чтобы поскорее очутиться перед очагом в своей тёплой светлой гостиной, я шлёпал по лужам, оскальзываясь на мокрых булыжниках. До вожделенного порога оставалось всего ничего, когда я наконец разглядел, что кто-то примостился на моём крыльце. Прямо под вывеской, заверяющей, что здесь живёт лучший обувной мастер во всём городе, съёжилась худосочная серая фигурка, почти сливавшаяся с дождливым сумраком. Посетители. Только этого сейчас не хватало.

Бормоча под нос ругательства, я неверным шагом приблизился к своему дому. Фигурка вскинула голову, и свет фонаря высветил бледное лицо с запавшими щеками. Девушка, почти девочка. Серые глаза на худом лице казались огромными, но я избегал в них смотреть. Моё правило: никакого зрительного контакта с людьми. Посмотри им в глаза – и ты попался, попался в водоворот их проблем, надежд и страданий, в ловушку зеркала их души. Спасибо, нам такого не надо.

– Чего надо? – грубо поинтересовался я.

Девушка вздрогнула.

– Вы – хозяин мастерской?

– Ну да, – буркнул я.

– Я хочу сделать заказ.

Я прищурился, оценивающе разглядывая её обноски. Всё латано-перелатано, в некоторых местах ткань прохудилась настолько, что проглядывала кожа. Я хмыкнул.

– Мои услуги недёшево стоят. Я не занимаюсь благотворительностью.

– Я заплачу.

В её голосе послышался вызов. Я пожал плечами и, с третьего раза попав ключом в замочную скважину, отпер дверь.

На первом этаже располагалась моя мастерская. Я разжёг огонь в очаге, и пламя весело затрещало, осветив десятки пар туфель, стройными рядами стоящих на полках. Рабочий стол был завален полосками кожи и ткани, обувными колодками, чулками и пряжками. От клиентов у меня не было отбоя, работы всегда хватало. Несмотря на мою репутацию грубияна и дебошира, люди знали, что я своё дело делаю качественно.

Моя гостья застыла на пороге, кутаясь в драный плащ и не решаясь войти. С неё уже накапала лужица дождевой воды. Сколько же она ждала моего возвращения из таверны?

Ногой я подтолкнул к ней деревянный табурет, чуть не опрокинув его набок.

– Садись.

Она мгновенно подчинилась, как подчиняются люди, привыкшие к тому, что ими помыкают. Ну и отлично – от независимых дамочек с самомнением до небес меня уже тошнило.

– Вытряхивайся из обувки, будем снимать мерки.

Она разулась. При взгляде на её башмаки меня аж перекосило. Я-то думал, у неё одежда изношенная, но по сравнению с этим разваливающимся кошмаром потёртые платье и плащ казались почти королевским нарядом.

– Мне нужны туфли, – заявила она, вскинув голову.

Я фыркнул.

– Девочка, больше всего тебе нужны нормальные сапоги. На кой чёрт тебе туфли?

Ещё – нормальное платье, и плащ, похожий на плащ, а не на измочаленное покрывало, но с этим уже не ко мне.

– Мне нужны туфли, – повторила она непреклонно. – Для бала.

Ха. Кто ж её пустит в таком виде на бал? Даже служанок и королевских шутов рядят добротнее. Это я ей и сказал. Это, и то, что она, очевидно какая-то крестьянка-замухрышка, происхождением не вышла, чтобы шастать по балам. Надо отдать ей должное, от смачного куска горькой правды в лицо она даже не поморщилась. Не вскочила возмущённо и не попыталась влепить мне пощёчину, хотя я, пожалуй, заслужил – может, и протрезвел бы заодно. Только сообщила со спокойной уверенностью:

– У меня будет платье. Я… одолжу у сестры, перешью под себя. Но с туфлями так не получится. А на следующий королевский бал пускают всех.

Что-то я про это слышал сегодня в таверне. Принц, ставший наследником после смерти старшего брата, будто бы вознамерился найти себе невесту и приглашал во дворец всех девушек брачного возраста. Этот парень всегда был с придурью – уж я-то знал.

– До этого твоего бала семь дней, – я прищёлкнул языком. – Срочный заказ – прибавка к цене.

Без лишних слов девушка вытащила из кармана золотую монетку. Я вытаращил