Светлее дня - Юлия Романова

У ворот крепостной стены уже образовалась пробка из помпезных карет, скрипучих повозок, недовольных лошадей и пеших искательниц удачи. Мы пристроились в хвосте очереди и почти без происшествий (когда я на секунду отвлёкся, один из чудесных коней хватил-таки зубами ослицу какой-то незадачливой крестьянки) очутились внутри. Я оставил повозку на попечение замковых конюхов, внутренне им сочувствуя, и замешкался, не зная, что делать. Дальше моя спутница могла справитья и без меня – она уже со всех сторон ловила заинтересованные взгляды, – а я вовсе не горел желанием показываться в замке, но…

– Ты же пойдёшь со мной? – прошептала она, и я закатил глаза.

– Ни шагу без меня ступить не можешь.

Типичные люди.

И я повел её к широким гранитным ступеням.

* * *

Бал был как бал, разве что соотношение дам и кавалеров вышло чудовищно непропорциональным, но мне-то что. Я развлекался с другими кучерами и пажами, опустошая одну чашу с вином за другой, да посматривал краем глаза, как идут дела в зале. От желающих потанцевать с моей спутницей не было отбоя. Здесь было полно расфуфыренных красавиц, но даже шедевры лучших портных и лучших матерей не могут сравниться с тем, чего коснулась настоящая магия.

Появился и принц в небесно-голубом камзоле. При виде знакомой тонкой улыбки меня пробрала дрожь, но, к счастью, он меня не заметил, хотя даже во время танца с ним моя спутница стреляла по залу глазами, высматривая меня.

Всё почти закончилось, – пообещал я себе. Скоро я пойду домой и забуду об этой глупой истории.

Наконец объявили окончание бала, но расходиться никто не спешил. Все рассредоточились по залу, шушукаясь и смеясь. В воздухе висело взбудораженное нетерпение.

Я и не заметил, как рядом со мной очутилась моя спутница. Её щёки раскраснелись, из причёски выбилось несколько прядок, глаза горели.

– Ты видел это? – спросила она возбуждённо. – А ведь я никогда не умела танцевать.

Но я не смотрел на неё. Я смотрел ей за спину.

– Никогда не умели? – недоумённо произнёс принц своим мелодичным голосом. – Вы излишне скромны, моя…

Он осёкся, увидев меня. Узнав.

Я просто стоял там и пялился на него в ответ. Никто из нас не знал, что сказать.

Наконец он выдохнул:

– Ты.

– Я, – подтвердил я с вызовом, потому что отрицать смысла не было.

Мы застыли друг напротив друга. Он, прекрасный принц из сказки, в своём расчудесном наряде, со своим безупречным лицом в обрамлении тугих каштановых кудрей и глазами, похожими на два осколка сапфира. Высокий и грациозный, как и положено прекрасному принцу. И я, рыжий, пьяный и растрёпанный, в расстёгнутом зелёном жилете и с золотой брошью в виде четырёхлистного клевера на груди. Я, единственный, кто знал, что скрывается за очаровательной картинкой из сказки.

* * *

Однажды прекрасный принц хитроумным обманом поймал лепрекона, и, как это заведено, тот должен был исполнить три его желания.

– Своим первым желанием, – сказал принц, – я хочу попросить ещё сотню желаний.

– Так это не работает, жадный ты хапуга, – сказал лепрекон. – У тебя осталось два желания.

Принц помрачнел, но не стушевался.

– Своим вторым желанием, – сказал принц, – я хочу попросить тебя разработать самую мудрую и честную налоговую политику, при которой королевская казна всегда будет полна золота, а народ не будет ненавидеть короля за бесконечные поборы.

И лепрекон разработал для него самую мудрую и самую честную налоговую политику, но стоило принцу взглянуть на неё, он понял, что лепрекон снова обдурил его: потому что для воплощения самой мудрой и самой честной политики, нужны были самые мудрые и самые честные советники и министры, а ни тех, ни других не видели при королевском дворе уже очень много веков.

Принц тяжело вздохнул и посмотрел на самодовольного лепрекона. А потом улыбнулся своей тонкой, как лезвие, улыбкой.

– Своим третьим желанием, – сказал принц, – я хочу попросить, чтобы ты убил моего старшего брата, сделав меня наследником престола.

* * *

Магия в самом деле творит чудеса. Позволяет обойти любую стражу. Позволяет скрыться с места преступления. Позволяет превратить худородную замарашку в красавицу, достойную стать принцессой. Но что не поддаётся магии – это последствия.

Я мог бы что-нибудь сказать. Не разоблачить принца перед всем двором, конечно, – мне бы никто не поверил. Но хоть ей я мог бы открыть правду.

Только зачем? Люди привыкли верить в ложь, так уж у них заведено. Цареубийцы верят, что они – куда более достойные претенденты на престол. Невесты верят, что их женихи прекрасны и безупречны. Люди верят в счастливые финалы. Люди верят, что на конце радуги спрятан горшочек с золотом.

И неважно – что конца радуги не существует, потому что сама радуга – просто обман зрения.

И неважно – что спелое яблоко внутри червивое, а сказочный дворец стоит на фундаменте из лжи.

Моё правило: не отбирай у людей их сладкие иллюзии. Так они счастливее.

Я молча повернулся и скользнул в боковой проход, покидая зал. Пошёл прочь, с каждым шагом всё быстрее, пока не пустился бежать, потея и задыхаясь. Только у своей повозки я остановился и перевёл дух. Конь попытался ободряюще тяпнуть меня за плечо, но я увернулся.

Уже светало – как быстро пролетела ночь. Небо снова затянуло облаками, накрапывал мелкий дождик, но на востоке розовеющее небо было чистым. Я похлопал себя по щекам, поправил цилиндр. Главное в любой сказке – вовремя её закончить. Своё дело я сделал, оставалось поднять тост за чужое «долго и счастливо».

Я уже вскочил на место возницы, но тут меня окликнули:

– Башмачник!

Я обернулся. Моя принцесса-замарашка. Неслась ко мне, сломя голову и теряя туфли. Я вздохнул. Что там ещё, последние благодарности, душещипательное прощание? Люди и их одержимость драмой.

– Чего тебе ещё?

– Ты уезжаешь? – она остановилась передо мной, запыхавшаяся и растрёпанная.

– Уезжаю.

– Без меня?

Я опешил.

– В смысле?

Она забралась на повозку рядом со мной, вынудив меня потесниться. Может, из-за волнений вечера слегка повредилась в рассудке?

– Принцесса, – сказал я мягко. – Твоя сказка и твоя любовь с первого взгляда в замке. Ты не в замке. Ты в повозке, запряжённой самыми зловредными конями, погоняемыми самым ворчливым кучером, держащим путь в самую неопрятную обувную