Первая кровь - Игорь Черемис

– Но она так вокруг тебя вьется, – сказал Жасым. – Это неспроста. Ты ей зачем-то нужен.

– Всё может быть. Только я не представляю, чем я мог её заинтересовать.

– Любовь зла, – Казах злобно ухмыльнулся.

Ага, а я, получается – козёл.

– Да какая там любовь, – отмахнулся я. – Любовь это что-то возвышенное, а тут словно в армию попал – поехали туда, поехали сюда… Не знаю, Жасым… посмотрим, что от этой любви останется к лету. Может, она больше и не появится, и проблема решится сама собой.

– И ты не будешь, как в книжках, искать встречи с ней?

– Сомневаюсь, зачем мне это?

– Ну, например, брат, чтобы ещё раз сходить в тот клуб.

О концерте «Кино» Жасым напоминал мне постоянно, и в его словах чувствовался некий упрек. Он не был фанатом музыки, да у нас в комнате её и слушать было не на чем. Радиоточку с тремя кнопками мы включали считанное число раз, но хватало нас ненадолго, хотя по одной из кнопок иногда передавали нечто приятное и зарубежное. Впрочем, о модных музыкальных тенденциях мы всё-таки имели некоторое представление. На Новый год студсовет организовал дискотеку с обязательными ABBA и Boney M. За давностью лет по субъективному времени я не помнил, что там звучало ещё, но, кажется, были и «Поворот», и «Трава у дома», и даже что-то хард-роковое, под которое какой-то пятикурсник пытался трясти длинным хаером.

Мы про это знали и, наверное, слушали бы – будь у нас аппаратура. Но меломанами мы не были, у нас ещё не сформировались музыкальные вкусы – впрочем, у меня они так и остались в зачаточном состоянии до самой старости. Я был всеядным и не видел причин, по которым сейчас должен был вести себя иначе.

Жасым был примерно таким же. Русский рок, к которому мы причастились чуть позже, его не восхитил; казахские мотивы тоже оставляли равнодушным. Какое-то время он любил метал – вернее, то, что тогда под этим понимали, – но быстро охладел. И в «Кино» он заочно не влюбился; я не стал насиловать свои музыкальные способности и не пытался напеть ничего из репертуара этой группы, а простая декламация текстов не могла передать энергетику Цоя. Упрек Казаха объяснялся просто – он тоже вдруг осознал, что хочет побывать на подпольном концерте, и обижался на меня, что я не могу организовать его визит в клуб МИФИ. Обида была иррациональной, а потому веселила меня.

Наверное, я мог бы поспособствовать сбыче мечт отдельно взятого Казаха. Нужно было ещё разок встретиться с Аллой и попросить у неё заветный билетик. Тот Дима говорил про две недели – то есть следующий концерт состоится в субботу, 28 апреля. Я уеду; Алла тоже – если не передумает. И если она достанет проходку, это будет её вкладом в наше путешествие. А она, скорее всего, достанет.

Но это будет не совсем правильно. Я становился должником Аллы и – опосредованно – Врубеля. В эту систему долгов вписывался и Казах, но он о таком исходе, думаю, даже не подозревал. И если меня когда-нибудь попросят об ответной услуге, мне придется серьезно напрячься, чтобы обосновать отказ. Пока что мы с Аллой шли вровень – она даже немного опережала меня по уровню своего долга. И мне нравилась эта ситуация. Я не хотел ничего менять. Формально мне и Дима был должен – за то, что я поработал водителем у приглашенной им группы. Но этот долг я мысленно приберегал на самый крайний случай, когда другого способа получить желаемое у меня не будет. Правда, я даже не подозревал, ради чего могу решиться напомнить о своем подвиге.

И ещё мне не хотелось делать Казаха своим должником.

– В клуб пока не получится, – ответил я, с неохотой откладывая обглоданную кость. – Я уеду, меня в Москве не будет неделю. Ну а там посмотрим. Честно говоря, мне хотелось бы, чтобы она переключилась на кого-нибудь другого и забыла обо мне.

– На меня! – ухмыльнулся Жасым.

– Ты если на неё запал, то поторопись, – посоветовал я. – А то там Дёма уже хвост петушил перед ней. Опередит.

Я отставил пустую кружку и отодвинул полную костей тарелку. Советские курицы всё же росли в нелегких условиях и не были похожи на тех птиц, что предоставляли свои тушки в распоряжение поваров всяких забегаловок далекого будущего. Наши были костлявыми, мяса на них было мало, но под пиво и они шли неплохо. Ещё из них получался наваристый бульон, но до этого блюда я пока не добрался. Супы у нас в общаге спросом не пользовались.

Впрочем, я был слегка пьян, сыт и с оптимизмом смотрел в будущее. Жасым тоже всё доел и допил, но с места не вставал – видимо, замечтался, как он подкатит к Алле и покорит её своей восточной физиономией.

– Жасым, пошли, – я помахал пятернёй перед его лицом.

В принципе, в общаге нам было делать нечего. Считалось, что в субботу студенты негласно могут с полным правом предаваться блаженному безделью. Были, конечно, и те, кто никакой индульгенции не получил, но их все – и они сами в первую очередь – считали зубрилами и ботаниками. Мы с Жасымом к их числу не относились, хотя иногда могли позволить себе полистать учебники даже в субботу вечером.

Но сегодняшняя суббота была особенной. Вечером меня ждал разговор с Михаилом Сергеевичем, и я хотел подойти к нему в твердом уме и трезвой памяти. Созвон был назначен на семь вечера; сейчас назначить точное время звонка было чуть ли не единственным гарантированным способом застать собеседника на месте и не занятым другими делами. В других случаях звонившего могли ждать только длинные гудки в тяжелой трубке. Мне же ещё надо было придумать, что просить у всемогущего старика, а также как это сделать таким образом, чтобы он просто не послал меня нафик. Наши отношения не были настолько хорошими, чтобы он не смог отказаться от моих услуг. И даже хлопоты с выдачей мне прав не помогут. Спишет на сопутствующие потери – а то и счет выставит.

Ещё мне нужно было решить для себя, хочу ли я ставить старика в известность о том, что Алла едет со мной? Вариант с признанием давал мне своего рода карт-бланш на некоторые вольности и предупреждал, например, от сумасбродства девушки. То есть ответственность за её поведение