Красный падаван - Виктор Дубчек

Слово «мягкий» применительно к танкостроению, само собой, не могло не вызвать известной доли скепсиса. Упрямый Патон утверждал, что раз уж диаметр снаряда больше ширины шва, то снаряд, попавший точно в место соединения плит, всё равно встретится с броней и заклинится между кромками. Вязкость бездефектного шва сработает на повышение общей стойкости корпуса.

Казалось бы — экая мелочь.

Но благородное древнее золото редко блестит.

Решение Патона было направлено на изменение не количественной характеристики машины — толщины бронирования или качества стали. Это было изменение качества, структуры танка, самой природы грозной боевой машины.

На полигонных испытаниях швы ручной работы быстро разрушались под ударами бронебойных и фугасных снарядов. Швы, сваренные автоматами, сохраняли целостность корпуса, даже когда сами броневые плиты не выдерживали обстрела.

Это был триумф.

Во всех смыслах. Раньше сборка корпуса Т-34 требовала порядка двадцати часов работы высококвалифицированного сварщика. Новый метод позволял сварить швы за два часа, причём с более высоким качеством. И управлять автоматом мог новичок после недельного обучения — старик, женщина, подросток…

Академик неожиданно выкинул вбок длинную руку, ухватил за плечо пробегавшего мимо пацанёнка с красными заплаканными глазами.

«Нет, — подумал Берия, приглядываясь к парню. — Не такой и мелкий, лет, пожалуй, пятнадцать. Просто щуплый, да ещё и на фоне представительного Патона…»

— Евгений Оскарович? — жалобно уточнил подросток пытаясь протереть глаза рукавом. Патон хлопнул его по руке.

— Опять дуги нахватался? — строго спросил академик.

— Ну так… это…

— Чтоб до утра в цеху не появлялся. Коршунов! Этому заварки — и гони домой. Домой, я сказал!

Он повернулся к наркому.

— Не хотят очки носить, товарищ Берия, — неудобно им, видите ли. А у нас ещё полно ручных работ, вот и гробят глаза. Мы обычно заваркой промываем, да что толку.

— Совсем ведь дитя, — с улыбкой сказал Берия, вспоминая, как взрывал в Мерхеули самодельную пороховую бомбу.

— Дитя, — крякнул Патон, отряхивая широкие ладони, — а работают, между прочим, эти дети получше иных взрослых. И скоро ещё лучше станут, не извольте волноваться.

— Неужто усовершенствовали свой автомат? — заинтересованно спросил Берия.

— Не угадали, Лаврентий Палыч, не угадали, — ответил академик, окончательно делаясь похожим на огромную счастливую рысь, — кое-что получше. Помните, подарочек вы нам присылали? Да, который полимеры.

Лаврентий Палыч, разумеется, помнил.

— Только маску наденьте, — сказал Патон, — раствор иногда брызгает, когда под напряжением. Мы этот метод назвали «диффузионная сварка».[2]Осторожней, здесь рельсы.

— Ох и устал я от этих рельсов. Едешь-едешь, едешь-едешь, едешь-едешь…

«Трепешь-трепешь», — подумал коренастый широколицый парень в военной форме, брезгливо отворачиваясь к проходу. Народ вовсю готовился: как же — Москва!..

Парень особенно не торопился. Кроме потрёпанного вещмешка, собирать ему было нечего.

Настырный собеседник поправил воротник модного зелёного полупальто, с явным превосходством осмотрел скудный багаж военного.

— Что, товарищ сержант, на фронт или на побывку? Я-то в столице не задержусь, заберу своих — и обратно. Трудиться на благо, так сказать. Всё для фронта, всё для победы. А детишкам надо арбузики кушать, правильно я говорю? Арбузики поле-езные. А вы, товарищ сержант, на фронт небось, да?

— Как повезёт, — сухо ответил сержант.

Собеседник понял его по-своему, почмокал сочными губами.

— Ну, может, и повезёт, может, в комендатуру какую пристроитесь или на склад даже.

Он попытался было прикоснуться к руке военного полуинтимным успокаивающим жестом, но встретил взгляд парня и отдёрнул ладошку.

Сержант снова отвернулся. Молодой лопоухий военный, сидящий через проход, понимающе ему улыбнулся. Тоже сержант. Ничего, впрочем, удивительного. Война срывает с мест огромные массы людей — военных, гражданских… и всякую пену вроде вот этого собеседничка в зелёном полупальто.

— Ну ничего, ничегошеньки, — предпринял очередной заход полусобеседничек, — главное — доехали. А то едешь-едешь, едешь-едешь… Вот и вид у вас такой утомлённый, устали, вижу? Ну ничего, отдохнёте: у нас в столице есть где отдохнуть-то, погулять где.

Наотдыхался, сумрачно подумал сержант, с трудом выныривая из этого потока. Так наотдыхался — хоть волком вой. Отличный ведь лётчик… ну, не без огрехов, конечно, но ведь и в инструкторы кого попало не берут. А в инструкторах засиделся — все бывшие курсанты давно немца бьют, а сам всё в инструкторах. На рапорта бумаги извёл…

Стыдно вспомнить, собирался даже напиться, влезть в драку — а там трибунал и в действующую часть. Ну да не довелось. Когда вызвали к начштаба, ведь не шёл — летел. Думал — наконец-то на фронт. Оказалось — осваивать новые самолёты.

Дело, конечно, доброе, нужное. Только ведь осваивать — это значит потом снова учить летать кого-то другого. Кого-то, кто пойдёт на фронт вместо тебя.

— Надо, — сухо сказал помполёт майор Шаталин, переглядываясь с начштаба, — но добровольно. И строго секретно. Большая честь тебе оказана, понимаешь?

Он понимал. Чего ж тут, коли надо.

Тем более — новые самолёты. Наверняка ещё лучше родных «ишаков». И уж вряд ли капризнее.

Это ведь только кажется, будто летать сложно. На самом-то деле любую машину можно приручить. Главное — не мнить себя главным. Всегда помнить, что пилот и машина — две части единой системы, и ни одна без другой не проживёт. А поскольку машина сознанием не обладает и потому сама своё поведение менять не умеет — постольку менять поведение всей системы должен человек. Это совсем просто, если не слишком-то задираться перед самолётом, любить его и учиться понимать.

А когда научишься — ради счастья летать и бить фашистского гада можно вынести всё. Страх первого настоящего боя, вечный весёлый полуголод — хоть лётчиков и кормили лучше многих, а поди наешься — холодные, наспех оборудованные землянки на временных аэродромах…

— У нас вот в столице отдельная квартира, — вклинился в уши голос, — а что поделать, приходится уезжать, так сказать, терпеть лишения на трудовом фронте. Всё для победы. Зато детишки арбузиков покушают, верно я говорю? Вы к арбузикам как относитесь, товарищ сержант? Говорят, плоховато в армии-то сейчас кушают.