Московит - Борис Давыдов

Я видел и чувствовал: князь не в восторге от моего предложения. Очень мягко говоря. Его характер, воспитание, привычки, устоявшиеся правила – одним словом, буквально все требовало немедленных и самых беспощадных мер. В противовес этому был всего лишь здравый смысл в лице ясновельможного пана первого советника.

Но если князь хотя бы знал, кем является и откуда явился… прошу прощения за невольный каламбур! – этот самый первый советник, то его приближенные не знали и этого. В их глазах я был нахальным выскочкой из далекой Московии, беспардонным интриганом, да еще схизматиком! Плотная, вполне осязаемая волна злобы буквально катилась с той стороны, где тесной кучей сгрудились паны Груховский, Качиньский и Дышкевич, подкрепленные духовным резервом в лице святого отца Микульского. Выражение лица иезуита мне особенно не нравилось. Точно – замыслил какую-то пакость…

– Прошу поверить, я хорошо понимаю и всецело разделяю негодование его княжеской мосьци! Бунтовщики заслуживают самого сурового наказания. Но, учитывая те сведения, кои были сообщены ясновельможному князю в приватной беседе… – я выдержал хорошо рассчитанную паузу, – лучше не тратить на них ни времени, ни сил. Пусть уходят. Мы избавимся от ненадежных, сохранив тех, кто доказал свою верность! А наказать изменников можно и после… Таков мой совет, княже.

Иеремия как-то странно хмыкнул, покачал головой, покосившись на «могучую кучку»:

– А вы что скажете, панове?

Торопливым хором, перебивая друг друга, они загалдели:

– То – позор, несовместимый со шляхетским гонором! На бога, позор!

– Где это видано, чтобы бунтовщиков миловали?! Да еще на войне!

– Заклинаю пресветлого князя не слушать таких советов! Они не Господом подсказаны, а диаволом!

(Это, конечно, не утерпел святой отец. Ладно! У меня хорошая память…)

– Изрубить в лапшу, як бога кохам! Изрубить!!! Всех, до последнего!

(А у пана Дышкевича какие-то маниакальные наклонности, честное слово…)

Князь резко поднял ладонь, требуя тишины. Крики тотчас же утихли.

– А пан полковник что посоветует? – внезапно спросил Иеремия, повернувшись к Пшекшивильскому-Подопригорскому.

– Я… – Слова князя застали молодого улана врасплох. Он покраснел от смущения и растерянности, но быстро взял себя в руки. – Если его княжеской мосьци угодно знать мое скромное мнение, то я почтительно просил бы прислушаться к словам ясновельможного пана первого советника. Время дорого, и каждый верный человек на счету…

Пан Качиньский, ставший в эту минуту удивительно похожим на своего тезку из XXI века, ехидно-капризным тоном произнес:

– То, что пан полковник многим обязан пану первому советнику и благодарен ему, известно! Но чтобы по этой причине умышленно давать ясновельможному князю дурные советы, причиняя тем самым ему вред…

– Проше пана советника. – Прямодушный улан просто вспыхнул. – За такие слова… – Его рука машинально метнулась к эфесу «карабелы».

– Хватит, панове! – Голос князя, хоть и негромкий, тотчас навел порядок и восстановил спокойствие. – Не время для ссор!

Он снова погрузился в раздумье. Совсем недолгое (хоть мне тогда казалось иначе!). «Могучая кучка» пыталась испепелить взглядом меня и Тадеуша, мы старательно делали вид, что нам это совершенно безразлично…

– Что же, отпустим их, – промолвил наконец Вишневецкий. – И впрямь, много чести для зрадной погани – тратить на нее верных людей! Пусть убираются к дьяблу в зубы.

– Благодарю ясновельможного! – поспешно воскликнул я, опережая прочих панов советников. – Будет ли мне позволено передать бунтовщикам его княжью волю и решение?

Вишневецкий, не раздумывая, покачал головой:

– Нет, пане! Я не могу рисковать. Один шальной выстрел… С этими лайдаками будет говорить пан полковник. – Князь обратился к Пшекшивильскому-Подопригорскому: – Тотчас же езжайте к ним и объявите мое решение. И чтобы через полчаса след их простыл! Иначе я за себя не ручаюсь, при всем уважении к пану первому советнику!

– Слушаю, ясный княже! – Улан с места взял в галоп. Оставив меня одного нежиться под коллективным «теплым» взглядом. Прямо-таки убийственным.

Ничего, ребятки. И не такие люди пытались убить… И не только глазами.

– Як бога кохам, это было великолепное зрелище! – возбужденно говорил пан Адам Краливский. – Жаль, я сам того не видел, но рассказывали люди, коим можно верить безоговорочно. Ряды бунтарей щетинились оружием, как еж – иголками! Они готовы были биться насмерть, дорого отдавая свои презренные жизни… И тут подлетает на взмыленном коне пан полковник, крича: «Воля его княжеской мосьци!» Глаза его сверкают, лицо раскраснелось… Он был прекрасен в своем благородном волнении! О-о-о, как он с ними говорил! Какими словами! Без всякой грубости, даже без укоров, хоть они их тысячу раз заслужили. Но к концу его речи эти злодеи были похожи на напроказивших детишек, ранами Езуса клянусь! Их терзал жгучий стыд. А потом – восхитительный финал, достойный искусного мастера, – пан полковник воскликнул: «Вообразите же, сколь благородна душа ясновельможного пана первого советника, который просил князя за вас! И сколь безгранично великодушие его княжеской мосьци, если он внял этой просьбе и согласился отпустить вас с миром! Ступайте же, возвращайтесь в дома свои, к семьям. Одно лишь прошу: не забывайте Бога и про совесть не забывайте. Вас начнут улещать злые люди, звать в свои шайки, соблазняя легкостью грабежей и насилий… Не поддавайтесь, не позорьте звание христиан и не губите свои бессмертные души! А если кто-то из вас осознает ошибку свою, если пожелает вернуться и искупить вину – пусть возвращается смело! Я, полковник Пшекшивильский-Подопригорский, даю слово шляхтича, что буду ходатайствовать за него перед ясновельможным князем! Теперь ступайте с Богом». Вот так все и было! Езус Мария, какой шляхтич! И храбр, и умен, и красноречив… Еще совсем молод, а уже сколько достоинств! Любой отец был бы счастлив заполучить такого зятя. – И пан Краливский с лукавой улыбкой подмигнул Агнешке.