Архонт Варанги - Андрей Каминский

Уже после окончания службы, когда Патриарх возложил усыпанную драгоценными камнями золотую корону на голову Иоанна, провозгласив его Царем Иудейским, оба императора, — нынешний и будущий, — с немалым облегчением вышли на свежий воздух. И Цимисхий с неприятным удивлением обнаружил за воротами храма с пару десятков рослых светловолосых северных варваров, в доспехах и при оружии.

— Я же отпустил россов на север, со всей их добычей, — сказал Иоанн, — откуда здесь взялись эти варвары?

— Некоторые из них не пожелали возвращаться домой, — пояснил Василий,- и решили остаться и дальше на службе империи. Это будет моя варанга, личная стража, что оградит меня от всех явных и тайных врагов. Тебе ли не знать, дядя, что в нашем Городе может порой быть опаснее, чем в самом сердце агарянских земель.

С этими словами цесаравич в упор глянул на императора и Цимсихий поморщился от этой, совсем не ромейской прямоты.

— Окружаешь себя варварами? — покачал головой Иоанн, — забыл, что ты говорил о них там, под Мардином?

— У меня было достаточно времени, чтобы изменить мнение, — сказал Василий, — они храбрые воины и без них Иерусалим до сих пор оставался бы под агарянами. Может, они и варвары, но весьма полезные для империи — и думаю, останутся такими и дальше.

-Они хоть крещенные? — поморщился Иоанн.

— Еще не все, — ответил Василий, — но они крестятся. И эти и те, кто потом к ним присоединится. Я говорил с теми, кто возвращается домой— многие из них не прочь вернуться снова, чтобы воевать за нас. С ними увяжутся многие их сородичи, увлеченные рассказом об этом походе и полученной в нем добычей. Ты же не будешь против, дядя? Впереди у нас много войн — Фатимиды не смирятся с потерей Иерусалима, да и Буиды могут захотеть вернуть Мосул. Есть еще Отон в Италии, да и сам Сфендослав — как долго он или его наследник останутся нашими союзниками? Так что Варанга в Константинополе уж точно не будет лишней новому императору.

Он посмотрел в глаза дяди и тот, не найдя убедительного повода для отказа, неохотно кивнул, соглашаясь.

Одетый в одну лишь рубаху из белого шелка и желтые шаровары, князь Святослав рассеяно брел по берегу моря, что белыми барашками пены лизало его босые ноги. Из-за скалистой гряды, где находился лагерь русов виднелись отблески костров, слышались пьяные возгласы и ругань сразу на урманнском, славянском и чудском наречиях: вся варанга, вот уже несколько дней отмечала окончание великого похода. Чуть поодаль, близ заброшенного еще в римские времена порта, покачивались множество лодей, тяжело груженных сорочинской добычей. Возле них также горел костер, где за амфорой вина и жареным барашком коротала время оставленная князем стража.

Варанга праздновала — и Святославу, казалось, тоже было что отмечать. Он в очередной раз показал себя храбрым и умелым вождем, проведшим великое войско через чужие богатые земли, он принес Киеву великую славу — и богатую добычу. Которая, кстати, пополнилась после взятия Иерусалима — множество оружия и доспехов, украшенных золотом и самоцветами, а также разных драгоценных украшений досталось победителям. Сейчас же варанга возвращалась на Русь, но, с разрешения императора, и по просьбе князя, задержалась на Кипре. Здешний стратиг, конечно, не обрадовался столь буйным и многочисленным варварам, но против воли императора выступить не посмел, попросив лишь достопочтенного катархонта разбить свой лагерь подальше от Никосии, столицы Кипрской фемы. Взамен он пообещал предоставить россам столько вина, еды и женщин сколько им заблагорассудится. Святослав пошел местным властям навстречу, разбив лагерь у западной оконечности острова, возле древнего города Пафос, где уже несколько дней варанга праздновала все победы своего князя. Так что Святослав имел все причины, чтобы быть довольным собой и праздновать вместе с остальными — почему же он, ускользнув под шумок из лагеря, бесцельно бродит по пустынному, — все местное население поспешно убралось подальше от страшных россов, — берегу, снедаемый странным томлением? Откуда это чувство, что он еще не свершил чего-то важного, без чего весь этот великий поход может считаться напрасным?

За этими размышлениями он подошел к огромной белой скале, стоявшей на границе моря и суши. Уже темнело и восходящий лунный серп посеребрил гладь внезапно взволновавшегося моря. Волны с