Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

— Тише, — её голос был мягким, как колыбельная. — Тише, маленький. Я помогу. Сейчас будет легче…

Парень поднял голову.

Одно мгновение — и Елена увидела его глаза. Не пустые. Не стеклянные. Полные ненависти. Чистой, концентрированной ненависти.

Он плюнул ей в лицо.

Слюна — тёплая, вязкая — потекла по её щеке, по подбородку.

— Пошла на хер, сука! — его голос был хриплым, сорванным. — Дай кайф! Мне нужен кайф! Не трогай меня своими погаными руками!

Елена замерла.

Она стояла, чувствуя, как слюна стекает на халат, и не могла пошевелиться. Её доброта разбилась о стену агрессии, как волна о скалу.

«Как лечить того, кто хочет тебя убить?» — мысль была острой, болезненной. — «Как помогать тому, кто плюёт тебе в лицо?»

Она не знала ответа.

* * *

— Следующий!

Бабушка номер семь — или восемь? Захар Сидорович Коровин уже сбился со счёта — вплыла в кабинет. Маленькая, сухонькая, с клюкой и платком на голове. Типичная пациентка провинциальной поликлиники.

— Садитесь, бабуль. Что беспокоит?

— Ох, сынок, всё болит! Спина болит, ноги болят, голова болит, сердце колет…

Захар, «сынок» которому уже давно было за шестьдесят, смотрел на неё — не слушал, именно смотрел. Глаза. Кожа. Дыхание. Поза.

«Глаза желтоватые — печень шалит. Дышит тяжело, с присвистом — сердечная недостаточность, скорее всего. Руки отёкшие — почки не справляются. Вон, левая нога толще правой — тромбоз? Нет, скорее лимфостаз».

— Бабуль, — он перебил её причитания. — Водку пьёшь?

— Что⁈ — она оскорбилась. — Да как ты смеешь! Я порядочная женщина!

— Значит, пьёшь. Сколько? Стакан в день? Два?

— Ну… — она замялась. — Для здоровья же… Народное средство…

— Понятно. Печень посадила. Бросай пить, принимай гепатопротекторы. И к кардиологу сходи, сердце у тебя — не фонтан.

— А рецепт⁈

— Какой рецепт? Брось пить, говорю. Это и есть рецепт.

— А бумажка⁈ Мне бумажка нужна!

Захар вздохнул.

«Это раньше было просто — чиркнул рецепт от руки и делом-то. А сейчас. все эти компьютеры. Молодёжь… разбираются в них, пишут, протоколы заполняют. А толку? Я за пять минут на листке напишу. И вижу то, что они часами выковыривают из анализов. Интуиция. Опыт. Школа жизни».

Он не стал ничего заполнять. Просто написал рецепт от руки и показал бабушке на дверь. Он же неофициально в этой больнице. Этого должно быть достаточно.

— Следующий!

За дверью уже скопилась очередь. Бабушки, дедушки, мужики с похмелья, женщины с детьми на руках. Конвейер. Бесконечный, неостановимый конвейер человеческих болячек.

Захар Сидорович работал быстро. По-своему. Без компьютеров, без формальностей. Просто смотрел, слушал, нюхал — и говорил, что делать.

«Тебе, милая, отвар брусники. А тебе — к хирургу, грыжа у тебя. А ты, мужик, бросай жрать жирное, печень уже в труху».

Он был в своей стихии. Но краем сознания понимал: то, что он делает — это не медицина двадцать первого века. Это земство. Фельдшерский пункт времён царя Гороха.

За такое в современной клинике засудят. Лишат лицензии. Посадят, может быть.

Но сейчас, здесь, в этом хаосе — это работало.

* * *

Бабушка была тихая.

Это первое, что отметил Семён. Все остальные пациенты — кричали, жаловались, требовали внимания. А эта просто сидела на кушетке, согнувшись, и молчала.

— На что жалуетесь? — он старался, чтобы голос звучал уверенно. Профессионально.

— Спину прострелило, сынок, — её голос был слабым, почти шёпотом. — Вчера полы во всей квартире перемыла, а сегодня — разогнуться не могу.

«Остеохондроз?» — первая мысль была автоматической. — «Радикулит? Люмбаго? Банальная мышечная боль от физической нагрузки?»

Но что-то было не так.

Семён смотрел на неё и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Интуиция? Паранойя? Уроки Ильи, которые въелись в подкорку?

«Илья учил искать подвох. Всегда искать подвох. Что я упускаю?»

Бабушка была бледной. Очень бледной — восковой, как свеча. И она держалась не за поясницу. Рука лежала на животе. На левом боку.

— Где именно болит? — он спросил осторожно.

— Да вот тут, сынок… — она показала на поясницу. — Стреляет…

«Она врёт. Или не понимает. Боль иррадиирует — отдаёт в спину, но источник не там».

Семён взял тонометр. Измерил давление на правой руке. 110 на 70. Низковато для пожилой женщины, но в пределах нормы.

Потом — на левой руке.

90 на 60.

Разница в двадцать единиц.

Его пробило холодным потом. Руки, державшие тонометр, задрожали.

«Это не спина. Это не радикулит. Это…»

— Бабушка, — он старался, чтобы голос не дрожал. — Вам сейчас нужно лечь. Медленно. Не делайте резких движений.

— Да что ты, сынок, я посижу…

— Лечь. Пожалуйста. Это важно.

Разница давления на руках. Боль, отдающая в спину. Бледность. Слабость.

Это аневризма аорты. Расслаивающаяся аневризма. Бомба замедленного действия, которая может взорваться в любую секунду.

«Не облажайся, Семён», — мысль билась в голове, как набат. — «Только не сейчас. Если ты прав — она умрёт без срочной операции. Если ошибся — ты идиот, который поднимает панику из-за радикулита».

Он схватил телефон.

— Мне нужна каталка. Срочно. И вызовите сосудистого хирурга. Немедленно.

* * *

Я стоял в коридоре, прислонившись к стене, и наблюдал.

Приёмное отделение жило своей жизнью — шумной, хаотичной, безостановочной. Очереди у окошек. Каталки, которые везли туда-сюда. Медсёстры, снующие между кабинетами. Пациенты, ожидающие своей участи на жёстких скамейках.

Без «стекляшки», которая быстро пошла на убыль здесь было гораздо тише и спокойнее.

Но мои финалисты были каждый в своём кругу ада.

— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Зиновьева сейчас сломается. У неё лицо, как у человека, который вот-вот упадёт в обморок.

— Вижу.

— И Тарасов. Он еле сдерживается. Ещё немного — и кого-нибудь ударит.

— Тоже вижу.

— А Семён что-то нашёл. Смотри, как он бегает. Каталку требует, хирурга вызывает.

Я кивнул. Семён действительно что-то нашёл. Его лицо бледное и сосредоточенное говорило само за себя. Он увидел что-то, чего не видели другие.

Хороший знак.

Грач появился из-за угла — как всегда, с блокнотом в руках, с кривой ухмылкой на измождённом лице. Он остановился неподалёку, демонстративно что-то записывая.

— Зиновьева отказалась осматривать пациента, — его голос был довольным, почти мурлыкающим. — Стоит в двух метрах от кушетки и командует медсестрой. Которая, кстати, послала её в пешее эротическое путешествие.

— Записал?

— Конечно. С подробностями.

— Молодец. Работай, — спокойно сказал я.

Грач хмыкнул и отошёл, высматривая новую жертву.

Шаповалов подошёл сзади. Я почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги.

— Ну что, Илья? — его голос был усталым. — Наслаждаешься?

— Наблюдаю.

— Это одно и то же.

Я не стал спорить.

— Зиновьева