Эхо войны - Дмитрий Заваров

– Дедушка старый, ему все равно, – напомнил Коваль слова частушки.

Старик по-лошадиному мотнул головой, хмыкнул в бороду что-то невнятное и окутался таким облаком дыма, что Попов даже закашлялся. А мне стало жалко деда. Я представил, какие чувства он должен испытывать к машине, на которой проработал всю жизнь.

– Поймите, ребята, ведь у нас сейчас есть практически стопроцентная возможность уничтожить этих гадов! – сказал я напористо.

– Я тебе уже говорил, – ответил Андреев. – Это все мелочи на фоне того, что будет. Ты понимаешь меня?

– Все складывается из мелочей. Но вот ты сейчас уйдешь, а фашисты продолжат убивать наших.

– А наши фашистов. Это война, Опер. Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ни одной сволочи не осталось, понимаешь?

– А толку? Всех укатает Армада, национальность не спросит. Не согласен?

– Согласен, – кивнул я. – Но с оговорками. Ты же русский вроде?

– И чего? – Лейтенант непонимающе посмотрел на меня.

– Это я так, уточняю. Мало ли… Хочу тебе историю рассказать, для ясности. Будешь слушать?

– Ну давай, – дернул бровью Андреев.

– Спасибо. Итак. Мы когда на фронт ехали, меня у Вязичей осколком задело. Повадился, понимаешь, немец бомбить переправу… Но да не в этом дело. В госпитале покантовался, то-се, выписался и – к нашим, на перекладных. Вдоль недавней войны. Много насмотрелся, много наслушался. И колодцы, заваленные трупами, видел, и все такое прочее. И вот как-то дорогу пришлось уточнять у дивчины одной. Молодая такая, знаешь, в самом соку, глаза громадные, на пол-лица – только их и видно, потому что в платок кутается. И говорила невнятно, неразборчиво, еле разобрал. Присмотрелся: рот порван до ушей – шрамы, как узоры, на все щеки, вот она платком и прикрывается, стыдится… Это, значит, первая оговорка. Понял?

– Понял, – кивнул Андреев, слушавший очень внимательно.

– Молодец, – похвалил я. – Тогда слушай вторую оговорку. Постучался, значит, я в хату, передохнуть. Отворила старушка – такая вся сгорбленная, старая, подслеповатая. Впустила. Сижу на лавке, у стола. Хозяйка кипятка принесла, я разложился с харчами своими, приглашаю вместе пообедать. Бабка отказывается, но из-за занавески достает девчонку малую, лет, наверное, пять-шесть, не больше – и ко мне толкает. Я ей кусок сахару протягиваю, она берет и говорит: «Данке». И приседает так культурно на своих тощих ножках. «Данке», понимаешь? И поэтому сейчас мне ответь: откуда ты взял такую глупость, что все это мелочи?

Андреев посмотрел на меня, посмотрел – да и отвел глаза. Но тут я наткнулся на красное лицо Коваля, и оно мне очень сейчас понравилось: злое, жесткое, и во взгляде та самая – правильная – интонация, которую я не раз подмечал у самых разных людей, солдат и командиров, попутчиков, что двигались вместе с нами через отбитые у немцев украинские деревни. А старик Фюрер сидел, сгорбившись, рассматривал свои стоптанные сапоги, и даже про самокрутку забыл.

– Ну а ты, дедушка, – окликнул я его, – по-прежнему веришь в хороших немцев?

– Верю, – пробормотал он себе в бороду.

– Подскажи тогда, как их от одноплеменных зверей отличить, – весело предложил я. – А то, не ровен час, не удержимся – всех перестреляем. Перед потомками стыдно будет.

И тут он догадался посмотреть на меня – внимательно и долго. И я, наконец, увидел, что в глазах его отображается понимание. Кивнув старику, я снова откинулся на спину и попытался найти своих ласточек. Но небо опустело.

– Покажи мне, как работает твоя адская машина! – услышал я голос деда.

– Ты о чем, Фюрер? – не понял Коваль.

– Как взрывчатку взрывать?

– Зачем тебе? – Коваль все еще не врубался.

– Я паровоз поведу!

Возникла долгая пауза. Наступившую тишину сломали раскаты артиллерии, долетевшие с берега. Я посмотрел на часы: ровно четыре. Немцы, как всегда, соблюдают точность. Ничего, будет вам вечером сюрприз!

– Ты хорошо подумал? – услышал я голос Андреева.

– Дедушка старый, ему все равно, – ответил старик.