Старатель - Тим Волков

— Тихо сегодня, — сказал Грива, когда мы остановились перевести дух у подножия подъёма.

— Тихо, — согласился Ваня. — Место знает, зачем мы идём.

Подъём на скалу занял вдвое больше времени, чем вчера. Доски были тяжёлыми, и каждый шаг требовал осторожности — один неверный удар сапога по мокрому камню, и мы полетели бы вниз, ломая кости и памятник. Я нёс задний конец креста, и плечо уже начинало ныть от непривычной тяжести. Грива кряхтел, но не жаловался. Ваня, как самый лёгкий и ловкий, забрался наверх первым, сбросил нам верёвку, и мы, ухватившись за неё, подтянули доски на плато.

Отсюда, с высоты, туман был ещё гуще. Река исчезла целиком, и казалось, что мы стоим на краю облака, в каком-то другом мире, где нет ни земли, ни неба, а только белая, молочная пустота. Но стоило опустить взгляд вниз, на луговину между соснами, как туман рассеивался, открывая вчерашнее место. Могила стояла нетронутой — холмик свежей земли, увенчанный вчерашним крестом из веток. Возле неё — чёрный зев пещеры, который мы так и не завалили обратно.

— Сначала доски, — сказал я. — Сделаем настил, чтобы земля не осыпалась.

Мы работали без лишних слов. Ваня обтёсывал края досок, подгоняя их друг к другу, Грива забивал гвозди, я мерил и размечал. Пальцы слушались плохо — утренний холод ещё не отпустил, и руки дрожали от напряжения. Но работа спорилась. Мы уложили первый ряд досок прямо на холмик, прижимая их к земле, чтобы они не вспучились от дождей. Второй ряд — чуть выше, формируя что-то вроде невысокого сруба, похожего на бревенчатый венец. Не ограда, нет — скорее, оклад, как на старых деревенских могилах, где доски кладут не для того, чтобы оградить, а чтобы обозначить: здесь покоится человек, не топчи.

Грива, закончив с гвоздями, отошёл в сторону и долго смотрел на нашу работу.

— Теперь по-людски, — сказал он наконец.

Ваня достал из-за пояса свой нож — узкий, с длинным лезвием, которым сдирал кору с кедров и разделывал рыбу. Подошёл к доске, которую мы оставили для перекладины, и начал резать.

Я подошёл ближе. Нож входил в дерево легко, оставляя ровные, глубокие линии. Ваня вырезал букву за буквой, не спеша, но уверенно, как пишут иероглифы на древних свитках. Сначала вышли слова: «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ». Потом ниже: «СОТНИКУ ВЕРЕЩАГИНУ И ЕГО ОТРЯДУ». Ещё ниже, мельче, но всё так же чётко: «37 ВОИНОВ, УМЕРШИХ В КАРАНТИНЕ. 1860 ГОД».

На удивление эвенк не сделал ни единой ошибки.

Глава XVII

Величественный Амур, Амур-батюшка, сверкал в лучах вечернего солнца. По обеим сторонам реки тянулись одинаковые берега, раскрашенные желто-красным осенним узором, вдалеке, за лесом, синели далекие сопки. Левый берег был наш, правый — китайский, точнее сказать — маньчжурский. Если хорошо присмотреться, то даже и без бинокля или подзорной трубы можно было заметить крытые соломой китайские фанзы.

Небольшой пароход «Елисей», принадлежавший судоходному товариществу «Бенардаки и К», подходил Благовещенску около пяти часов вечера. Опираясь на фальшборт, я любовался открыточным видом города. Все его улицы пересекались под прямым углом, и кварталы имели правильную квадратную или прямоугольную форму. Все потому, что при закладке города на месте Усть-Зейской казачьей станицы генерал-губернатор Николай Муравьев взял за основу планировку военных лагерей Древнего Рима, проводя улицы строго по сторонам горизонта — с севера на юг и с запада на восток. Впрочем, ныне, с ростом пригородов, этот порядок все чаще и чаще нарушался.

— Красиво! — встав рядом, улыбнулся Михаил. За спиной он держал какой-то потрепанный журнал.

Михаил Игнатьевич Полозов… Совсем еще молодой человек, выпускник Санкт-Петербургского горного института, он импонировал мне недюжинными знаниями и, главное, умением их применять. Я не платил ему жалованье — господин инженер, как почтительно именовали Полозова в артели — был, что называется, «в доле». А это побольше любого жалованья будет!

— Красиво, — я согласно кивнул, искоса посматривая на своего спутника.

Он все так и ходил в своем поношенном штопанном сюртуке, и очки носил те же — с треснутым стеклом, перемотанным суровой ниткой. Горный инженер от Бога, можно сказать — гений, Михаил был равнодушен к житейским мелочам жизни.

И это было не дело! Как бизнесмен новой формации (двадцать первого века!), я прекрасно знал, что мелочей в бизнесе не бывает. Внешний вид представителя фирмы — никакая не мелочь, а важный элемент имиджа всей компании. В артели этого пока что не понимали. Но, я-то знал! Надо было как-то подсказать Михаилу… тактично, чтоб не обидеть.

— Что это вы такое читаете, Михаил Игнатьевич?

— Что-что? Ах, это, — молодой человек вдруг весело, совсем по-мальчишески, рассмеялся. — «Стрекоза», сатирический журнал. Старенький, восьмидесятого года. В салоне взял. Там целая этажерка всякого чтения! Скажу вам — презабавно! Особенно один рассказ… «Письмо к ученому соседу» некоего Антоши Чехонте!

— Кого-кого?

— Ну, так подписался автор. Уморительно! Не читали?

— А! Так это Чехов, что ли? — в свою очередь расхохотался я. — Как же, как же — читал! И немало.

— Повезло вам, — застенчиво улыбнувшись, Полозов развел руками. — А я вот — первый раз. Да! Вот сейчас вдруг подумалось… Хорошо бы у нас, в форте, библиотеку завести! Не только научные книги, всякие там справочник, но и Толстой, Достоевский, даже Вальтер Скотт! Книга ведь душу греет. И ведь недорого станет, даже если не откровенные лубки брать, а, скажем, «Дешевую библиотеку» издания господина Суворина! Можно по телеграфному каталогу заказать.

— Заказать-то можно… и даже нужно, наверное, — задумчиво протянул я. — Только вот у нас много ли грамотных найдется?

— Ох… — Михаил хлопнул себя по лбу. — Вот же я дурень! И как же в голову не взял? Неграмотные же, верно…

Я задумался. А ведь парнишка дело говорит, если подумать. Грамотность среди рабочих — это не пустяк. Это только кажется, что работа у того же Степана или Гривы простая — кидай песок на шлюз, мой золото. А ведь и инженерную мысль порой приходится применить. А где