Экстр - Дэвид Зинделл

Случилось нечто близкое к чуду, когда слабеющий радиосигнал, пропутешествовав в космосе долгие годы, дошел наконец до Земли, на которой стоял теперь Данло. Чудом было то, что на этой планете, в забытом храме, некогда построенном Эде, все эти века стоял включенный, открытый музыке звезд образник, способный принимать радиоволны. Цепь чудес завершилась тем, что человек по имени Николос Дару Эде, закодировавший себя в виде компьютерной программы, обрел наконец приют в примитивнейшем церковном приборе.

Да, это было чудо, но ведь всякая жизнь – это чудо, даже жизнь бога, который умер и все-таки отчасти, таинственным образом, остался жив.

– Ты – это Он, – повторил Данло. Он смотрел на голограмму, а та смотрела на него с полнейшим изумлением на сияющем лице. – Его базовая программа, уцелевшая после битвы.

– Итак, ты знаешь, – сказал Эде, всматриваясь в полные странного света глаза Данло. – Но откуда? Как ты можешь это знать?

Данло опустил глаза на пыльный пол храма. Шесть лет назад, в темном коридоре невернесской библиотеки, он вот так же заглянул в свою глубокую память, и чудодейственное умение складывать целое из мельчайших фрагментов впервые расцвело в его сознании. Но как мог он объяснить это свое странное и таинственное свойство компьютеру?

– Откуда вообще берется знание? – сказал он. – Откуда мы знаем то, что знаем?

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на этот твой вопрос, Данло ви Соли Рингесс? Моя программа содержит ответы на все знаменитые философские заморочки человечества.

Данло, ошарашенный этим предложением, медленно покачал головой и улыбнулся.

– Меня часто интересовало, что может знать компьютер. Что подразумевают Архитекторы и программисты, говоря, что компьютер “знает”.

– Значит, ты не принадлежишь к школе, признающей, что ИИ-программы способны дать компьютеру самосознание? Ты в это не веришь?

– Верить – это не для меня. Я хотел бы знать.

– Следовательно, ты сомневаешься в том, что я обладаю таким же сознанием, как и ты…

– Да. Мне жаль, но я сомневаюсь.

– Ты сомневаешься – и все же стоишь здесь и говоришь со мной, как если бы я обладал таким же сознанием, как любой человек.

– Да, верно.

Эде улыбнулся своей ехидной улыбкой и спросил:

– Если бы ты закрыл глаза, то знал бы; что говоришь с компьютером?

– Выходит, это единственный тест на степень сознания?

– Этот тест освящен временем, разве нет? Древний бродячий тест.

– Это верно, но ведь есть и другие?

– Какие, например?

Данло со вздохом повернулся и пошел обратно в медитационный зал. Пройдя мимо приборов и стенда с флейтами, он остановился у голубой розы под стеклянным колпаком, на которую еще прежде обратил внимание. Снова улыбнувшись своему святотатственному акту, он прижал ладони к стеклу, поднял куполообразный футляр и осторожно поставил его на пол. Потом взял розу за стебель, твердый, почти как деревяшка, и поднял ее на вытянутой руке, желая рассмотреть этот символ невозможного при свете. Ее лепестки голубели нежно, как у снежной далии. Посмотрев на цветок, Данло вернулся с ним в контактный зал. Эде, паря в воздухе, наблюдал за ним с большим подозрением.

– Видишь этот красивый цветок? – спросил его Данло.

– Естественно. Зрение у меня хорошее.

– Возьми ее, – предложил Данло, протягивая ему розу.

Голограмма протянула ему навстречу свою ручонку, но бесплотные пальцы, охватив цветок, только осветили голубые лепестки еще ярче.

– Этого я, разумеется, не могу.

– Верно, не можешь. – Данло с грустной улыбкой погладил пальцем лепестки, прохладные и нежные, как шелк. – А жаль.

– Почему жаль?

– Потому что тебе очень трудно понять, реален этот цветок или нет.

– На вид он реален.

– Да, – признал Данло, рассматривая тоненькие прожилки на цветке.

– Тем не менее я прихожу к выводу, что цветок искусственный. Было бы слишком трудно сохранить настоящий цветок живым в этом храме – даже в клариевой холодильной камере, даже в криддовом контейнере.

Данло снова потрогал розу, и клетки его кожи, соприкоснувшись с шелковой гладкостью лепестков, сказали ему, что она ненастоящая.

– Верно, цветок искусственный, – сказал он.

– Вот видишь – мы оба это знаем.

– Нет. Я знаю, а ты нет. Ты пришел к этому с помощью дедукции.

– Не вижу разницы.

– Эта разница вмещает в себя всю вселенную.

Лицо Эде стало непроницаемым, и он умолк впервые за весь разговор.

– Говорить с компьютерным изображением – все равно что смотреть на искусственный цветок, – продолжал Данло. – На вид ты тоже реален, но…

– Но что?

– Я не могу потрогать тебя. Твое сознание. Твою душу.

– Я так же реален, как и ты, – помолчав, возразил Эде.

– Нет. Ты всего лишь программа, руководящая движением электронов в схемах твоего мозга.

– Мое сознание ни в чем не уступает твоему.

– Но как же это возможно?

– У меня такое же сознание, как у всякого человека.

Жизнь сознается через боль, вспомнил Данло. Глядя на разноцветные огоньки, составляющие лицо Эде, он задумался над этим изречением, столь близким его сердцу. Это и есть мой личный тест на степень сознания, понял он: способность чувствовать боль.

Он сказал об этом Эде, и тот ответил: – Есть разные виды боли.

– Да. – Данло зажал рукой глаз, борясь со знакомой, прошивающей голову болью. – Но боль – всегда боль. Она всегда… ранит.

– Когда-то я был человеком, во многом похожим на тебя, – напомнил Эде. – И страдал от физической боли, как всякий человек. Когда я поместил свой разум в компьютер и покинул тело, я думал, что избавился от боли навеки. Но духовная боль сильнее физической. Бесконечно сильнее.

– Я это уже слышал.

– Думаешь, это не больно – покинуть свое тело и преобразиться в световые штормы своего компьютера?

– Откуда мне знать?

– Думаешь, я не страдал три тысячи лет от страха потерять какую-то важнейшую часть моего человеческого “я” – потерять себя – в этой огромности?

– Я не знаю.

– А когда я раз за разом сокращал себя в своей битве с Кремниевым Богом – по-твоему, это самоурезание не приносило мне мучений?

– Может быть. Или ты просто запрограммирован на то, чтобы называть это мучениями.

– Можешь ты себе представить, что значит быть богом?

– Нет.

– Я скажу тебе. Если бы я захотел, то мог бы в миллионную долю секунды передумать все мысли, хранящиеся в библиотеках человечества.