Из огня да в полымя - Антон Бабушкин

Девяностые… Время шакалов — иначе и не скажешь. Я продолжил учиться и стрелять, мрачно глядя на окружающий бедлам. В мае 94-го ушёл я на срочку[14], где благодаря званию КМС[15] по пулевой стрельбе был поставлен на должность снайпера доблестных мотострелковых войск и, в обнимку с СВД[16], прошёл год первой Чечни, начиная с первого штурма Грозного. Как прошёл? По-разному. Домой вернулся весной 1996 года с медалью «За отвагу», красной нашивкой за дырку в плече, тремя лычками на погоне и с острым желанием просто поспать. А выспавшись — опять вступил. В доблестную патрульно-постовую службу милиции, на этот раз. Со скуки, наверное.

Там с января 97-го и служил я, как служилось, пока в 2007-м не предложили мне перевод в наш областной Учебный центр на должность преподавателя Огневой подготовки. Согласился. Наверное, чтоб не скучно было, вёл я там ещё Физическую подготовку с боевыми приёмами борьбы, Первую медицинскую помощь и Тактику охраны общественного порядка. Универсальный я, короче, воин стал. Так дальше и пошло: учил молодых, учился сам. Продолжал, словом, службу спокойно и без всплесков. И, в 2015 году приплыл…

Как и куда «приплыл»? Что самое поганое — влетел на ровном месте. Никаких там боёв, стычек или погонь. Вообще ничего героического. Просто поскользнулся и навернулся с лестницы, приложившись затылком и для комплекта отрихтовав хребтом ступени. В свой законный выходной и трезвый, как стёклышко.

И опять понеслось… Только на этот раз в реанимацию, оттуда в госпиталь и дальше на серию разнообразных хирургических экзерсисов. Отдать должное врачам — собрали они меня просто по запчастям в кучу, добившись того, что всё же смог я хоть пять метров, хоть с помощью костылей и той самой матери, но зато самостоятельно идти и самостоятельно же пересаживаться с койки на каталку и обратно. Врачи мне обещали развить успех. И я им верил. Потому что они профи высшей категории.

И ещё я знал, что всё получится потому, что мои жена и дочь бросать меня и не подумали, в отличие от всех почти «друзей». И они, мои девчонки, были со мной рядом всю дорогу, и тянули меня вперёд и вверх, не позволяя опустить руки и сдаться. И всё бы получилось у нас. Однозначно. Непреложно. Сто пудов. Только бы квоту на операцию дождаться. Но…

Но наши «невероятные партнёры» решили поиграть в войнушку. И запулили по нашему городу МБР[17] с ядрёной кочерыжкой… И вот я здесь… «…Робин! Робин! Бедный Робин Крузо! Кем ты был⁉ Куда ты попал⁉…». Да-с… Кстати, а действительно: куда я попал на самом-то деле? Точнее — в кого?

Извлекаю ранее заныканное имущество. Для начала смотрю нагрудники. Ого! А я, однако, крут! Помимо значка ВЛКСМ — «Ворошиловский стрелок» и «Ворошиловский всадник». И, ведь как-то пофиг, что ефрейтор… Очень неплохо. Оттуда и приличная координация, и натренированность. Теперь документы: Комсомольский билет и Красноармейская книжка.

Открываю Комсомольский билет и… На меня падает небо… Я знаю это лицо… Пряхин Алексей Степанович, 1921 года рождения…

Да… Я знаю это лицо. Это мой пропавший без вести вот в этом самом июне 1941 года двоюродный дед. Младший брат моего родного деда Пряхина Тимофея Степановича. Я искал его шесть лет. Проследил до Белоруссии, и даже до конкретной 113 СД[18], где он служил, но дальше упёрся в тупик. Так и не смог я его найти, хотя и вынес начисто мозг всем попавшим тогда под руку поисковикам. И вот… «Искал? Ну, нашёл вот. Доволен?..»

Вот теперь я — это он. И он… Нет: Я жив, вооружён и дееспособен. И я повоюю. За него и за себя. Держитесь, дойче юбершвайнен! Мало вам не покажется. С утра и начну.

* * *

Сторожкий, «волчий» сон, завернувшись в трофейное одеяло и со взведённым автоматом под рукой, вскидываясь и вслушиваясь в окружающий мир при каждом нетипичном шорохе. Этому я научился во времена срочной службы, когда кемарил на тумбочке или в карауле, чутко вычленяя из разнообразных звуков шаги проверяющего или разводящего. Это, правда, не срабатывало (да и не использовалось никем почти, на самом деле) «за речкой». По той простой причине, что там ценой вопроса была смерть, а не наряд вне очереди. Так что бдели мы в караулах без шуток. Здесь и сейчас, однако, мне требовался отдых. В общем, выспался.

Утром я подорвался около пяти. В темпе оформил из трофеев кофе, оделся, экипировался, лишнее барахло бросил на месте, автомат вывесил на грудь «по-патрульному». Всё. Вперёд к великим свершениям.

Спокойное, ровное без лишней резкотухи движение. Контроль окружающей обстановки не мешает анализу внутреннего состояния. Прогоняю в голове наличные знания и умения. Получается так, что пока я спал, вспомнилось и усвоилось всё то, что было у меня на 22 июня 1941-го и то, что было в XXI веке. Всё неплохо. Живём.

* * *

И я продолжаю размеренно двигаться вперёд, через лес. На восток. В сторону доносящейся канонады. Взгляд скользит вокруг. Ствол автомата следует за взглядом. Спокойно, ровно, без лишних рывков и напряжения. Я не умею ходить по лесу бесшумно. Я не спецназовец, не разведчик и не охотник, так что бесшумность — не про меня, по большому счёту. Но перемещаться тихо и не в ущерб скорости я способен. Этого хватает.

Примерно через час, замечаю просвет впереди — однозначно редеют деревья. Решаю подтянуться ближе и выхожу к полю. Тому самому, с которого для меня здесь всё началось. Да-с. Круг замкнулся. Некоторое время наблюдаю за обстановкой. Не изменилось почти ничего. Разве что живых там нет: ни фрицев, ни наших. На просёлке тоже пусто. В бывшем лагере видно только разбросанные тела, разодранные палатки и какое-то тряпьё. Стоп. Тряпьё? Интересно, а не брошено ли там что-нибудь, что мне не помешает? Стоит посмотреть.

Выдвигаюсь на поле — неспешно, настороженно, в готовности в любой момент упасть в траву, откатиться в сторону и отползти обратно в лес. Знакомо как всё… Там мы сидели перед перегоном, а вот здесь меня поднимали пинками. М-да… Без этих воспоминаний я бы обошёлся. Продолжаем движение…

Пройдя через раздолбанный лагерь, уже на кромке леса обернулся. Посмотрел ещё раз на мой погибший батальон. Просто чтобы