Светлее дня - Юлия Романова

Худенькая, бледная, с крупной родинкой над бровью. Бедняжка вроде бы потеряла сознание. Он хотел укрыть ее своей рубахой, но девочка вдруг распахнула мутные, как у дохлой рыбы, глаза и отвесила Захару пощечину. Она засмеялась, и смех ее звучал непристойно, как у завсегдатая кабака. В ту же секунду тело и лицо девочки расплылись, пальцы на руках обросли перепонками, а ноги соединились в чешуйчатый хвост. На месте родинки у нее вырос кривой рог. Проклятый водяной! Захар отшатнулся.

– Заходи в гости, дружочек, – сказал водяной и, посмеиваясь, покатился к реке бочкой, нырнул в воду и скрылся на глубине.

Подошли Ермилка со злыднем. Племянник нес вещи, которые Захар побросал на землю.

– Какой герой! – сказал злыдень.

– Дядя молодец, – подхватил Ермилка, который не уловил сарказма в словах злыдня.

– Жаль только, что у него вместо головы задница, – заявил злыдень. – Тут и дураку было понятно, что это водяной шалит.

По нахмуренному лицу Захара стекали крупные капли. Он подумал, что прибьет поганца, если тот скажет еще хоть слово. Захар встал и направился к мельнице. Ночевать здесь было опасно, ведь у воды всегда полно нечистой силы, но уже темнело, да и Ермилка устал.

Мельница пустовала. Захар развесил на деревянных пестах мокрую одежду и достал из котомки еду, к которой Ермилка даже не притронулся. У мальчишки поднялась температура. Несмотря на слабость, перед сном ондолго возился со злыднем. Мелкий гаденыш выпустил на пол двух разноцветных слизняков и устроил с Ермилкой спор, кто из них быстрее доползет до мокрых дядькиных портков. Когда Захару приспичило облегчиться, он надел мокрые сапоги и обнаружил, что в одном из них копошатся червяки. Ермилка засмеялся, а злыдень сделал вид, будто он тут ни при чем.

Наступила ночь. По второму ярусу мельницы бегали крысы. Захар заснул и увидел брата, с ног до головы опутанного водорослями. Брат что-то говорил, но Захар не смог разобрать ни слова. Сквозь сон он услышал громкие шаги и какую-то возню. Неужели крысы… Захар проснулся от того, что злыдень больно пнул его в бок. «Сейчас я его головой об косяк шандарахну», – успел подумать Захар.

Прошло некоторое время, прежде чем он разлепил глаза и сообразил, что к чему. Злыдень вцепился в голень пузатого мужика в фартуке. Мужик крутился на месте и пытался садануть злыдня поленом. Злыдень вонзил в голень свои острые зубки, отчего мужик заревел на всю мельницу, и этот рев поднял на ноги Ермилку и окончательно привел в чувство сонного Захара.

Захар дотянулся до своего топора, крепко сжал рукоять и, не вставая, швырнул его в мужика. Раньше он прицельнометал топор, однажды ему даже удалось таким образом завалить кабана, но за последние годы он растерял сноровку. Захар метил в голову, а попалв грудь, причем обухом. Мужик охнул, рухнул на обсыпанный мукой пол и затих.

– Башкой тюкнулся, – заметил злыдень.

– Это кто? Мельник? – Захар подошел осмотреть мужика. – Крови нет. Может, не помер.

– Мельник, кто ж еще. Он нас во сне хотел прибить, а мальчишку водяному снести.

– Откуда знаешь?

– А полено ему тогда зачем? Чтоб тебе, дебилушке, под голову положить?

– Может, он нас за разбойников принял…

Перед схваткой с мельником злыдень выронил свой горшочек. И теперь Захар помог ему собрать с пола колючих улиток, разноцветных слизней и прочую гадость, которая стала расползаться в разные стороны.

Захар впервые почувствовал к злыдню нечто вроде симпатии. Возможно, даже уважения. Пока сам Захар дрых, малорослый злыдень вступил в неравный бой, и если бы не он, то их маленькое путешествие могло бы закончиться раньше времени.

Сквозь щели в мельницу проникли первые лучи солнца. Захар начал собираться в дорогу, но вскоре выяснилось, что у Ермилки нет сил встать. О ходьбе не было и речи. Бубон на его шее раздулся до размера яблока, еще один, поменьше, появился под мышкой. Ермилка то и дело проваливался в беспокойный сон. Если они сегодня не доберутся до дуба, будет поздно, понял Захар.

– Не жилец он, – вздохнул злыдень.

– Пойдем, покажешь дорогу, – велел Захар.

Они отправились в путь, не дождавшись, когда мельник придет в сознание. Захар взял Ермилку на руки, и тот зарылся лицом ему в шею. Он был горячий, как головешка.

Злыдень приуныл. Если раньше он мог вдоволь болтать с Ермилкой, который смеялся почти над каждой его шуткой, даже если не совсем улавливал ее суть, то беседа с Захаром не ладилась. Впрочем, молчать он все равно не собирался.

– Чего ты вообще за нами увязался? – спросил Захар, перебивая злыдня на полуслове.

– Да жалко мне вас стало, убогих, – заявил злыдень.

Захар видел, что емухочется рассказать о себе, и не стал его затыкать. Пусть себе чешет языком. Лучше вполуха слушать его болтовню, чем думать о больном ребенке и гадать, поможет ему волшебное древо или не поможет.

Как рассказал человечек, по вине своих родственничков он был не совсем обычным злыднем. Его дедуля в молодости поселился в одной бедной семье, в которой жил домовой со своей женой. Домовой был таким трусливым и слабым, что его, по словам злыдня, легко могла бы заклевать курица, если б ей взбрело это в голову. А дед злыдня добротой и скромностью не отличался: сначала он поселился за шкафом, облюбованным тараканами, а потом захотел занять место получше – за печкой, где безвылазно сидел домовой. Переезд прошел благополучно. Злыдень оттаскал домового за бороду и выгнал вон, а жену его приласкал. Так они за печкой и жили, родили дочь, а та родила его – не то злыдня, не то домового.

Из-за этого другие злыдни его недолюбливали, чуяли чужака. От бабки-домовихи ему досталась сила, какой ни у одного злыдня, даже самого могучего, не бывает, и густая борода. При этих словах злыдень пригладил волосенки на своем подбородке, и Захар не удержался от смешка.

Но есть и обратная сторона медали, как ни в чем не бывало продолжал злыдень. Дело в том, что в его горшке редко возникают опасные твари. Иной злыдень носит при себе скорпиона или гадюку, на худой конец, сколопендру, а у него всегда заводятся безобидные насекомые вроде червяков да слизняков, а