Дикое поле - Дмитрий Каркошкин

– И это правда, сама не видела, но те грязные потаскухи из наших, которые стали жёнами казаков, говорили мне, что в их улусе все его считают грамотным.

Только после этих слов, Джаум схватил письма и начал жадно их изучать. Его лицо становилось всё мрачнее с каждой прочитанной строкой.

Малика, с горящими глазами, воскликнула:

– Отец! Неужели мы позволим этим шакалам напасть на нас?

Джаум-Аджи поднял глаза, его взгляд был полон гнева и сомнений:

– Нет, дочь моя. Но я должен всё обдумать.

Он повернулся к Юсуфу:

– Ступай, купец. Ты сделал своё дело, а твоя совесть и судьба в руках Аллаха. Если ты солгал, тебе не жить.

Юсуф поклонился и быстро покинул шатёр. Видя, что его план почти сработал, он с трудом сдерживал торжествующую улыбку: «Как же легко обмануть этих глупых татар, – думал он, усмехаясь про себя. – Достаточно подбросить им несколько фальшивых бумажек, и они готовы перерезать друг другу глотки».

Тем временем, Джаум-Аджи, потрясённый услышанным, впал в глубокую задумчивость. Два дня он не выходил из своего шатра, отказываясь от пищи и лишь изредка прикладываясь к кумысу. Его терзали мысли о том, как легко он поверил урусам, как быстро забыл о чести дочери и своего народа. Нет, конечно, Суворов-бей достойный человек, и в его обещаниях не было лжи, но он теперь далеко, а эти невежественные и подлые казаки решили вновь завести старые порядки. Однако, если он нанесёт упреждающий удар и наконец выжжет этот проклятый хутор, тогда быть большой войне, а этого ему уже не простят не только урусуты, но и своя же орда. Тут нужно было действовать умнее.

На третий день тяжёлых раздумий, Аллах наконец осветил его разум спасительной мыслью: «Зачем рубить голову, если можно просто вырвать больной зуб».

Приняв решение, мурза сразу приободрился, план был просто безупречен, к тому же, и Малике эта идея тоже понравится…

Глава 21. Мирная жизнь

Хутор Терновая балка 1778 год.

А на хуторе, тем временем, жизнь кипела вовсю. Новоприбывшие донские казаки обустраивали свои курени, приводя в них местных казачек. Что ни день играли свадьбы, или просто устраивали гулянки без всякого повода – чисто для души. Чига, на правах атамана, не пропускал ни одного события, будь то обычная пьянка или кулачные бои, которые издавна любили казаки.

Если раньше, по традиции, бились один берег с другим, то теперь, в эти соревнования включились и донцы, не уступавшие местным в удали. Особенным вниманием, пользовался новый друг Вальта – Тихон, или Кийоши, как когда-то назвали того родители в далёкой Японии. На его двуручную катану и расписное тело приходили посмотреть как в музей.

Чига, наблюдая за очередным боем, где Кийоши легко одолел двух здоровенных казаков, не удержался от комментария:

– Эй, японская душа! Ты б хочь трошки поддавался, а то наши зовсем сраму наберутся!

Кийоши, вытирая пот со лба, ухмыльнулся:

– Чига-сан, есри я буду поддаваться, то как же ваши мородцы научатся драться по-насутоящему?

– Да уж, – хохотнул Чига. – Твоя правда брат! Лупи по мордасам, нихай понимають! Глядишь, так и переймут твою науку, вскорости зачнут тебе харю чистить!

– О, это быра бы борьшая честь дря вашего хутора, – парировал Кийоши с серьёзным лицом, вызвав ухмылку теперь уже на лице атамана.

Всех казаков, а особенно Чигу, чрезвычайно забавляло, как Кийоши заменяет «л» на «р». Поэтому, они всячески подтрунивали над ним, придумывая разные хохмы на эту тему.

Однажды вечером, когда Чига, Валет и Кийоши сидели за столом, попивая горилку, атаман в очередной раз захотел подшутить над японцем:

– Слышь, Тихон, а как ты девку будешь соблазнять, как на сеновал затащишь?

Кийоши, не моргнув глазом, ответил:

– Скажу ей: «Курасавица, пойдём со мной, буду тебя рюбить!» – при этом он так яростно произнёс слово «рюбить», как это присуще всем японцам, что кажется даже послышался звук топора, разрубающего полено.

Чига расхохотался:

– Ну, брат, от такого приглашения, спаси Христос! Чи радоваться, чи бечь подальше!

Валет был на седьмом небе, он черезвычайно гордился своим другом, особенно когда тот запросто побеждал в рукопашную самых сильных бойцов, а своим японским мечом показывал такие чудеса, что даже бывалые казаки только восхищённо протягивали: «Ну-у-у».

Вообще, Кийоши очень гармонично вписался в казачье братство. Если бы не цветные татуировки и японская катана, то он даже особенно бы и не выделялся на хуторе: раскосыми глазами тут никого не удивишь (спасибо ногайцам), да и в целом, национальный состав местного контингента был настолько разнообразен, что пожалуй, только африканец смог бы оказаться тут «белой вороной», как бы забавно это не звучало. Когда на выгоне собиралась толпа, то в пору было петь «Интернационал»: вот белокурый славянин стоит в обнимку с настоящим горцем, а рядом с ними улыбается чистый Бату-хан, в расшитом халате и казачьими усами на азиатском лице. Кубанский говор беспрестанно мешался с кавказскими наречиями и при этом щедро удобрялся словечками из ногайских улусов. Одно слово – Россия.

Тем временем, наш главный герой почти не участвовал в этих игрищах. Лиза стала требовать к себе больше внимания, поскольку была уже непраздна, на радость мужу и деду Калгану. Тот ждал внука как Бога, уверенный в том, что будет именно казак. Старик уже предвкушал, как будет его воспитывать.

А свободное от домашних дел время, Демид любил проводить с Воронцовым за преферансом. Обычно они играли вдвоём, как говорят «с болваном», но иногда захаживал и сам капитан Никулин, и тогда уже расписывали полноценную пулю.

– Господа, а вы слышали анекдот про одного офицера, заядлого игрока в преферанс? – как-то раз начал Демид, раздавая карты.

Никулин и Воронцов отрицательно покачали головами.

– Так вот, – продолжил Демид, положив прикуп рядом с собой, и для большей интриги накрыв его рукой. – Хоронят офицера, заядлого преферансиста. На похоронах стоят два его приятеля, партнёры по игре. Один задумчиво говорит другому, указывая взглядом на покойника: «А вот если бы я тогда зашёл с семёрки пик, ему бы было ещё хуже».

Воронцов довольно рассмеялся, он вообще любил и ценил разные приколы, которыми одаривал его Демид, понимая их эксклюзивность в этом времени. А вот Никулин, лишь чуть улыбнулся и сухо произнёс:

– Раз!

– Пас.

– Пас.

Демид открыл прикуп, бубновый марьяж вызвал у капитана новую улыбку, и тот, по неписаным законам преферанса, наполнил бокал казака прекрасным Шардоне.

Так, за игрой и беседами, пролетали вечера. Демид совершенно вошёл в