Совок-17 - Вадим Агарев

Я вышел в коридор и только там, прикрыв за собой дверь, перевёл дух. Не потому, что Тютюнник меня довёл до нервического расстройства. Это дело как раз для меня привычное. Удовлетворение я испытал от того, что он всё понял правильно. И это было одновременно хорошо и хреново. Хорошо потому, что теперь в Октябрьском РОВД я был не один со своей тревогой. А хреново потому, что тревога, которую понял и оценил начальник районного угрозыска, почти никогда не оказывается пустяковой. И без болезненных последствий она тоже никогда не рассасывается. Н-да…

От Тютюнника я вышел с тем самым послевкусием, которое остаётся после разговора с умным, злым и по-своему правым начальством. Вроде бы и не покусало оно тебя, а всё равно чувствуешь себя лесной дичью. Пусть пока еще не освежеванной и чудом избежавшей котла с кипятком, и специями. В коридоре я постоял секунду-другую, прикидывая, куда пойти и куда податься со своими непростыми чаяниями. И никакой иной мысли, кроме как о единственной родственной душе, способной понять, простить и помочь, в голову мне не пришло. О душе с прокурорским стратегическим разумом, со столичными связями и с большим животом.

День был в самом разгаре, а потому на улице было светло и в окне у Эльвиры свет ещё не горел. Открыла она почти сразу, как я только нажал на кнопку звонка. Будто точно знала, что это я.

Глава 21

– Здравствуй, любимая, это я! – широко и со всей присущей мне дружелюбностью улыбнулся я Эльвире. – Ты ведь, надеюсь, тоже по мне скучала?

Клюйко стояла в дверном проёме, обряженная в домашний халат и розовые тапки с абсолютно непрокурорскими помпонами в виде кошачьих яиц. С распущенными волосами и неуместно суровым выражением лица. С таким лицом прокурорские женщины обычно смотрят не на долгожданного мужчину, которого они искали всю свою жизнь, а на проворовавшееся должностное лицо небольшого масштаба. Явившееся в прокуратуру по повестке, но с непростительно большим опозданием. И потому уже априори виновным во всех инкриминируемых ему грехах.

Живот у Эльвиры выдавался вперёд так сильно, будто бы она перед моим приходом измудрилась втиснуть себе под халат школьный глобус. Но странное дело, от этого вся её, хоть и домашняя, но всё равно прокурорская строгость выглядела еще более убедительной и суровой. Как будто передо мной стояла не женщина на последнем месяце нашей совместной беременности, а олицетворение всей Генеральной прокуратуры СССР. Начиная с времён троцкистко-зиновьевских процессов и Ягоды-Вышинского. Только с огромным пузом и в легкомысленных тапках.

– Здравствуй, – не поддавшись на моё жизнерадостное приветствие, она внимательно оглядела меня с головы до ног. – Чего пришел? Или у тебя опять что-то случилось?

– Почему сразу «опять» и «случилось»?! – с неподдельной чистосердечностью возмутился я. – Может, я прилетел на крыльях любви к женщине, без которой не мыслю своей дальнейшей жизни?! Явился, так сказать, к ней с цветами, нежностью и чистыми намерением провести с ней тихий семейный вечер!

Эльвира молча и с демонстративным пессимизмом посмотрела на мои пустые руки.

– И где же цветы?

– И снова ты права, душа моя! – с готовностью кивнул я, признавая, что немного увлёкся и сболтнул лишнего. – Как ты верно заметила, цветов при мне нет! – не вступая в бесполезные пререкания, вынужден был я согласиться с прокуроршей. – Просто по дороге к тебе я вдруг неожиданно для самого себя осознал, что цветы, это всего лишь бессмысленный пучок травы и пошлейший буржуазный пережиток! Который может подорвать твоё ко мне уважение! Которым я очень дорожу!

Продолжая улыбаться, я неотрывно смотрел в глаза своей беременной и очень критично настроенной подруги. Изо всех сил лучась безмерной и искренней любовью. С интенсивностью чернобыльского реактора в момент его будущей разгерметизации. Через ближайшие восемь лет…

– А нежность? – недовольно хмыкнула, вроде бы приняв моё объяснение насчет флоры Клюйко. – Нежность, это по-твоему тоже пошлость и пережиток прошлого?

– Никак нет, любимая! Нежность к тебе, это святое! Это даже больше, чем любовь к нашей советской Родине! И она завсегда вся при мне! Даже, когда я сплю или, когда ем! – горячо заверил я недовольно нахмурившуюся Клюйко. – Уж чего-чего, а этого-то добра у меня много! И заметь, Эля, вся эта нескончаемая нежность, она твоя и только твоя!

Грубая до казарменной примитивности лесть, как это обычно бывает, сработала. Лицо Эльвиры разгладилось, ожило и порозовело. Какое-то время она меня задумчиво разглядывала. По всей видимости, решая, как воспринять моё подкатывание к ней милицейских тестикул. Секунде на пятой её молчания мне показалось, что решение в её голове сложилось. И более того, что сложилось оно по отношению ко мне вполне благосклонным образом.

– И, что, тихий семейный вечер у нас тоже состоится? – как опытный рыбак, не ослабляя натяга лески, продолжала вытягивать меня из тины на открытый песок незаконно беременная прокурорша. – Тогда, может быть, ты и ночевать здесь останешься? До самого утра?

– А разве может быть как-то по-другому, Эля?! – в секунду изменив все свои планы на сегодняшний вечер, притворился я до глубины души оскорблённым её вопросами. Полными обоснованных сомнений. – Я же уже сказал тебе, что до невозможности соскучился по тебе! Уж ты извини, но довольно-таки обидны твои интонации, любимая! Особенно, если учесть мои трепетные чувства, которые я к тебе испытываю! С того самого дня, как впервые явился в твой кабинет по повестке…

– Значит, всё же что-то серьёзное случилось… – удовлетворённо кивнув своей профессиональной прозорливости, подытожила Эльвира наш короткий разговор. И отступила назад, вглубь коридора. – Ладно, заходи, краснобай, раз припёрся! Только прошу тебя, давай дальше без этого твоего словесного цирка! Я сегодня плохо спала и поэтому без понимания отношусь к загадочным мужчинам. Особенно к тем, которые так обильно словоблудствуют, начиная от самого порога.

Не имея ничего против сказанного любимой женщиной, я согласно кивнул и шагнул вперёд. Сначала ткнулся губами в щеку Клюйко, потом разулся. И, оставив хозяйку дома у себя за спиной, привычно направился в ванную. Этот неизменный ритуал стал одной из главных моих привычек ещё в прежнем милицейском лейтенантстве. Вернувшись со службы домой или в любое другое место, которое на данный момент я определял, как своё лежбище, следовало неукоснительно соблюсти основную заповедь. В том смысле, что ни в коем случае нельзя хвататься за близких тебе людей, хлеб или посуду. Или за прочие предметы мирной жизни. Пока не вымыл руки. Тщательно и обязательно с мылом. Потому что ИВС, СИЗО, а также чужие квартиры и