Совок-17 - Вадим Агарев

Да, отрадно, что в эти славные времена вроде бы ещё нет никакого ВИЧа-СПИДа. Вернее, может, они и есть, но советская медицина о них пока еще не подозревает. И в бодрых сводках Минздрава СССР о них покамест никак не упоминается. Зато чесотка, туберкулёз, а так же сифилис, передающийся бытовым путём, равно, как все прочие люмпен-пролетарские радости этой эпохи, существуют вполне себе уверенно. Без каких-либо скидок на самую прогрессивную идеологию победившего социализма. На одной шестой, богом забытой части планеты.

Зайдя в ванную, я добросовестно намылил и смыл руки дважды, потом сполоснул лицо и вытершись, повесил полотенце на трубу сушилки. И только после этого прошёл на кухню.

На столе стояла чашка с недопитым чаем и лежала какая-то раскрытая книжка, надкусанное яблоко и блюдце с сухарями. И никаких кружевных салфеток или иных признаков буржуазно-мещанской идиллии. Обычная обстановка, предназначенная для обороны от беременного быта и беспокойно-проблемных мужиков. Которые иногда приходят не вовремя, но зато с самыми настоящими неприятностями.

Я сел за стол.

Эльвира медленно опустилась рядом на табурет, придерживая правой ладонью живот, и сразу заглянула мне в лицо.

– Ну? На этот раз что? Только, пожалуйста, давай без романтических увертюр! Просто рассказывай, Серёжа, куда ты опять вляпался?

– Без романтизма, душа моя, никак не получится, – вздохнул я и накрыл её пальцы своей ладонью. – При моих возвышенных чувствах к тебе, Эля, это никак невозможно! Ты не поверишь, любимая, но я в последнее время весь состою из нежности, тревоги и непроходящего восхищения тобой! Поэтому терпи и слушай мои слова, любимая!

– Ну да, последнее особенно заметно… – сухо заметила она. – Восхититься тут есть, чем! – с этими словами она задумчиво огладила свой живот.

Воспользовавшись вышеупомянутой задумчивостью, второй рукой я осторожно коснулся её колена, оголившегося из-под халата.

– А ещё я очень сильно по тебе соскучился! – с этими словами убрал я ладонь с её руки и пристроил ей на левую грудь.

– Серёжа…

– Что?

– Не дуркуй, пожалуйста! У тебя сейчас такая физиономия, что, если бы я не знала тебя достаточно давно и хорошо, то решила бы, что ты пришёл просить денег или засвидетельствовать тебе фальшивое алиби! Или того хуже, помочь тебе спрятать чей-то труп.

– Ты в который уже раз меня переоцениваешь, Эля! Не надо мне ничего тобой перечисленного! Деньги у меня пока есть. Пусть и не так много, как хотелось бы… – на всякий случай прикинулся я нищим госслужащим, живущим на денежное довольствие опера. – Алиби мне тоже от тебя не нужно, поскольку обычно я в нём не нуждаюсь. И трупы я предпочитаю сдавать государству официальным порядком. Ну, может быть, за редким исключением…

– Значит, всё обстоит того хуже, – снова кивнув головой своим печальным мыслям, вслух решила Клюйко. – Выходит, тебе нужна более серьёзная помощь. Что ж, колись, Сергей, что ты еще натворил?

Я невольно убрал руку с её колена. Не по причине того, что отринул мысли о последующем прелюбодействе, а потому, что разговор и впрямь выходил нешуточным. Эльвира этот мой жест заметила. И правильно поняв его, сразу же стала другой. Домашний её халат остался тем же, живот тоже никуда не делся, но во взгляде появилась та холодная, собранная внимательность, которую я в ней уважал особенно. Мужики, работающие в прокуратуре, как, собственно, и в МВД, часто любят изображать тяжесть государственной власти своим лицом. Прокурорские же женщины, если они попадаются очень умные, зачастую обходятся без этого сомнительного антуража. И потому я всегда считал их гораздо опаснее мужиков. Разумеется, в том случае, когда находился от них по другую сторону процессуальной баррикады. Вместо мужественной игры бровями, прокурорские самки просто-напросто начинают тебя внимательно слушать. Незамысловато и порой с бабьей тупостью на лице, но зато очень по-женски. И тут, если не следить за собственной метлой и не упиваться бабьей неполноценностью, иногда можно наговорить много лишнего. Порой на многие годы строгого режима.

– Да, душа моя, мне действительно, помощь от тебя нужна! – честно признался я. – И не только как от своей любимой и очень красивой женщины. Но еще и, как от высококлассного специалиста с твоими столичными прокурорскими связями!

– Вот теперь я узнаю брата Колю! – усмехнулась Клюйко. – Стоило тебе помыть руки и потискать бабские коленки, и сразу же из тебя полезли настоящие первопричины визита!

– Руки, между прочим, у меня и в самом деле чистые! – продемонстрировал я Эльвире стерильные ладони. – И сердце горячее! По отношению к тебе… – на всякий случай уточнил я.

– А совесть?

– Совесть пока в работе. И как всегда, задействована она с некоторой перегрузкой. Но ты не беспокойся, в любом случае, я с ней всегда смогу договориться! – самонадеянно пообещал я своей любимой женщине.

Любимая женщина, недоверчиво хмыкнув, чуть откинулась к стене, устроилась удобнее и снова положила ладонь себе на живот.

– Тогда начинай! С самого начала и по порядку.

Я пересказал ей главное. Коротко, без несущественных и второстепенных деталей, и без лишней драматургии. Про то, что задержанный злодей дал признания не только по нашим местным трём эпизодам. Что в процессе оперативно-следственных действий из него полезли убийства, совершенные им в соседних областях. Не просто в виде общих слов, а с примерными датами, местами и такими подробностями, которые трудно сочинить постороннему человеку. Если только он сам там не был и сам не участвовал в тех событиях. По нашему делу он уже лёг и после трёх признанных трупов ему мудрить смысла нет уже никакого. А вот реакция с чужой, с сопредельной стороны, пошла странная. Это, если мягко говоря… Реакция не рабочая, не спокойная и не заинтересованная в правильном смысле этого слова. Не та, какая бывает, когда у служивых людей, когда на их шеях висят старые нераскрытые убийства и вдруг появляется живой гад, которым можно те «мокрые» «висяки» закрыть. Напротив, со стороны соседей началось нездоровое шевеление и странные вопросы. Не по существу вопросы. А еще неуклюжие и даже граничащие с хамством попытки прощупать ситуацию. На предмет того, кто от нас копает по их «мокрухам» и зачем.

– А это значит, как я полагаю, – продолжил я рассуждать вслух, – Это значит, что там у них может быть не просто пыльная папка со старыми тяжкими «баранками». Там может быть раскрытое дело. Или дела. И, соответственно, неправосудный приговор