Царь муравьев - Андрей Плеханов

– Достал ты, – констатировал голос. – Ментов на нас навести хочешь, да?

– Нет, я же обещал вам…

– Да ладно, все вы обещаете… Подожди, подумаю. Позвоню еще.

И бросил трубку.

– Ну что, засек? – повернулся Родион к Руденко, возившемуся у аппаратуры.

– По базе не значится. Незарегистрированный сотовый, и при каждом разговоре новый. Туго сейчас с этим стало, левые сим-карты не регистрируют тысячами.

– Почему они отодвигают сроки? – страдальчески произнес Сухарев. – Какой в этом смысл? Может быть, Дениса в самом деле уже нет?..

– Он жив, – уверенно сказал Родион. – Теперь понятно, что жив. Просто они действуют не спеша – боятся провала, страхуются.

– Они уже догадались, что мы обратились в милицию?

– Они знают об этом, можете не сомневаться.

– Откуда?

– Знают.

Снова запиликал телефон.

– Значит так, папаша! – Голос попер навязчиво, нагло. – Мы знаем, что у тебя на хате сидит мент Руденко. Если бы не он, все было проще – так ему и передай. А еще передай, что если он будет рыпаться и лезть не в свое дело, пацан умрет из-за него. Понял?

– Понял…

– А теперь слушай насчет свитера. Мы возьмем его – специально, чтобы посмотреть, не кинешь ли ты подлянку, мандовошку какую. Передавать будешь один, безо всяких мусоров. А наши люди будут смотреть. И если заметят рядом хоть одного легавого – все, хана твоему сопляку, расчебраним его и скормим собакам. Я сам лично скормлю. Въехал?

– Да, – прошептал Сухарев, вздрагивая всем телом, мелко трясясь губами и пальцами. Трубка едва не падала из его рук.

Никогда я не видел, чтобы настолько крутого бизнесмена так сокрушительно сломали и деморализовали – меньше, чем за час. Это было похоже на бой Кличко-младшего с Сандерсом. Только что Владимир был полон сил, приплясывал и не сомневался в победе, и вот вдруг резко сдал, опустил руки, ослабел ногами, забыл навыки, приобретенные в ходе многолетнего превосходства над противниками, словил очередной удар в челюсть и бессознательной тушей рухнул на ковер, разбрызгав в стороны капли горячего пота. Уноси готовенького…

Не подумайте, что я злорадствовал хотя бы в малейшей степени. Напротив – проняло меня до озноба, я был готов положить жизнь за то, чтобы выручить мальчика. И не ради парня, коего я, вопреки прогнозу Родиона, так пока и не полюбил – не нашел пока, за что. Ради Петра Арсеньевича. Он любил чадо свое истово, искренне, истинно, без фальши. Если бы ему предложили взойти на эшафот и положить голову на плаху, чтобы сына отпустили из плена, он бы так и сделал. Я начал понимать, почему он затеял борьбу с наркотиками – не ради показухи, нет. Сухарев, несмотря на внешнюю закрытость и чопорность, оказался настоящим человеком. Он жил ради сыновей, сыновей многих людей. И, как часто случается, утерял собственного сына, пропустил сквозь пальцы как песок.

Когда я понял, что он испытывает, острейшим ножом резануло по сердцу. Я, балбес-ловелас, достигший среднего возраста, не имел до сих пор ни детей, ни семейных обязательств. Этот человек достиг всего, и у него забрали сына. У него вышибли из-под ног землю, как у приговоренного к повешению выбивают из-под ног табуретку.

Я поклялся тогда, что мы вернем Сухареву сына. И что у меня тоже будет сын или дочка, все у меня будет. Легче легкого было клясться… Но я клялся честно, ей-богу.

Подлизы зацепили меня душевно. Я не подозревал, что зацепили, и понятия не имел, что это в действительности значит. Просто я проникся сердцем к сухарю Сухареву, и увидел, что он – хороший человек, стоящий одной ногой на краю пропасти, а другую ногу занесший над пропастью – еще сантиметр вперед, и равновесие окончательно нарушится, и кувыркаться вниз полкилометра, теряя по пути части тела, разбрасывая их на прокорм падальщикам. Я захотел схватить его за руку, чтобы не разбился.

Во что превратился мой романтический отпуск? Почему я стою в чьей-то квартире, занимаюсь не своим делом и сочувствую чужому человеку? Может, феромоны подлиз все же начали влиять на меня, пробились сквозь отмершие нюхательные нервы?

Нет, нет, это был именно я. Я настоящий, такой, какой есть.

Я сделал шаг вперед и крепко сжал запястье Сухарева.

– Держитесь, – шепнул я почти беззвучно. – Держитесь, Петр Арсеньевич.

Они посмотрел на меня и горько улыбнулся. Чуть кивнул головой. Понял, зачем я нужен здесь.

– Ждем тебя через час, – надменно произнес голос из колонки. Приедешь на машине на площадь Лермонтова и встанешь у «Макдональдса». Будешь один, за рулем. Мы звякнем тебе на мобилу и скажем, куда ехать дальше.

Руденко и Агрба одновременно показали Петру Арсеньевичу большие пальцы: отлично, мол. Я тоже почему-то обрадовался.

– Я не вожу автомобиль, – сказал Сухарев, в голосе его прозвучала паника. – У меня даже прав нет. Может быть, какой-то другой вариант?

– Блин… А как же ты ездишь?

– С шофером.

– Хорошо вам, богатым. Наворовали народных денег… Ладно, давай с шофером, – согласился похититель неожиданно легко. – Только никакого оружия.

– Само собой!

– И прихватишь с собой двадцать штук баксов. Как задаток. Только чтобы без фальшака и стрема. Никаких меток на бабках чтобы не было. Иначе – кирдык и тебе, и пацану.

– Понятно.

– Все, пока. Через час на Лермонтова. Стой и жди.

– Я сделаю все, что нужно, – сказал Сухарев, и посмотрел при этом почему-то на меня. Я одобрительно моргнул, и вытянул кулак вверх в старом испанском жесте. ЎNo pasarбn![12]

Не пройдут они. Пусть даже не надеются.

На этом связь оборвалась.