Подручный смерти - Гордон Хафтон

Жизнь – это уж как повезет, а от меня удача отвернулась.

Я попал в ловушку в квартире Эми потому, что мы когда-то любили друг друга. Я мог бы спастись, но помешала моя детская боязнь лифтов. Я боялся высоты, и моим единственным выходом оказалась мокрая крыша в восьмидесяти футах над землей. Мне удалось выжить после падения, но моим спасителем оказался психопат. И у этого психопата, который увез меня невесть куда, был приятель.

– Взяли этого мертвяка, Рон, – сказал Ральф.

– Взяли, Ральф, – сказал Рон.

Я ощутил, как железные лапы схватили меня за шею и ноги. Я помню, что пытался кричать, дергаться, но звук был приглушен, движения тщетны, и меня все равно игнорировали. Они пронесли меня ярдов десять, затем мои ноги стукнулись о гравиевую дорожку.

– Фу ты, черт, – сказал Ральф, – я ж совсем забыл вас представить… Рон, познакомься, это тот говнюк, что следил за мной и клеился к моей жене последние семь недель.

– Рад знакомству, – сказал Рон, аккуратно опуская мою голову к земле. У него был раболепный и юркий голос, словно у говорящей ласки. Я вспомнил лысого приземистого коротышку, которого видел с крыши склада, и то, как он бил железным ломом по голым ступням своей жертвы.

– А это Рон, – продолжил Ральф, пнув меня по ноге. – Он смотритель в «Крокодильем домике».

– В «Рептильем домике», – поправил Рон.

Ральф пропустил его слова мимо ушей.

– С 1968 года. Знает всякие интересные вещи про животных.

– А в тридцатых там работал мой папа, когда еще только построили «Пингвинью заводь».

– Точно, Рон. – Он снова пнул меня. – Так что ты в надежных руках.

Будто в подтверждение своих слов они подхватили меня с двух сторон и пронесли минут десять без остановки, уронив лишь дважды, после чего в обоих случаях вежливо извинились.

Если бы я не понял из их разговора, что меня тащат в Лондонский зоопарк, то уж наверняка догадался бы по доносившемуся издалека реву, щебету, вою, визгу и рычанию. Наконец они свалили меня на траву, о чем-то поговорили и открыли дверь. Снова подхватили меня и внесли внутрь. Там было очень прохладно и влажно, а в воздухе стоял соленый рыбный смрад аквариума.

– Приехали, – сказал Ральф. – Скидывай его.

Они опустили меня на холодный цементный пол. Все тело ныло от тупой боли, промасленная тряпка вызывала тошноту. Я снова стал отчаянно дергаться и звать на помощь. В ответ на мои приглушенные крики откуда-то снизу, в нескольких ярдах слева от меня, прозвучал протяжный, леденящий душу рев.

– Это Герти, – сказал Рон. – Она темперамур… температурная… Короче, дура она двинутая. – Он засмеялся. – Прям как моя женушка.

– А ты в курсе, что рев аллигатора слышен за милю? – спросил у меня Ральф. – Скажи ему, Рон.

– Точно.

– А ты знаешь, что слово «аллигатор» произошло от итальянского «ящерица»?

– Это я давно знаю, Ральф, – сказал Рон.

– Я не к тебе обращаюсь, – сказал Ральф.

В глубине сознания, вопреки всему этому ужасу, я не мог избавиться от мысли, что у нас с Ральфом много общего. Эми, склонность к мелочной эрудиции, тяга к извращениям, бесчестность… И чем больше я думал об этом, тем отчетливей понимал, что не такие уж мы с ним и разные. Я снова закричал от ужаса, чем еще сильнее разъярил рептилию, ожидавшую своего полуночного пайка.

– Э, потише, дружок, ладно? – сказал Рон. – Здесь, в зоопарке, восемь тысяч животных. Не расстраивай их.

– Лучший способ его заткнуть – прикончить побыстрее, – сказал Ральф.

И вот как это случилось. После короткой перепалки, кому браться за ноги, кому за плечи, Ральф и Рон подхватили меня, раскачали и швырнули в загон с аллигаторами. Я упал в скрюченной позе, и все спинные и шейные нервы до единого послали в мозг безнадежные сигналы мучительной боли. Однако боль длилась недолго, и последнее, что я запомнил перед тем, как проснуться в гробу, – две громадные мощные челюсти, сомкнувшиеся на моей правой ноге, и леденящий рев первобытного чудовища.

Остается загадкой, как меня сложили обратно и сшили, и не менее странным кажется тот факт, что крокодил отгрыз лишь шесть мелких отростков. Или я ему показался невкусным?

Но вот что самое обидное: если бы я знал, как умер, соседи по кладбищу относились бы ко мне с гораздо большим уважением.