Врата Победы - Влад Савин

В нашей команде было три взвода - водолазы, такелажники, мотористы - итальянцы и русские. Моим помощником "по строевой части" был русский капитан-лейтенант. Основной задачей была расчистка портов - и если "тяжелые" водолазы хорошо справлялись с работами под водой, вроде резки и сварки металла, то аквалангисты были вне конкуренции при разведке. Италия, южная Франция - война закончилась, но мои перспективы на родине были неясны. Французский флот практически перестал существовать, и что еще хуже, его неспособность помочь Франции в большой европейской войне вместе с плачевным состоянием французских финансов вызвала последующий застой и запустение. Но у меня оставалась работа на упомянутый мной "Международный Комитет по исследованию Средиземноморья", который отнюдь не прекратил свое существование после войны - теперь там заправляли СССР и Народная Италия, при малом участии Югославии, Болгарии, Греции, была приглашена и моя команда, причем русские были столь щедры, что подарили нам тот самый корабль, с которого мы ныряли еще в сорок четвертом - морской тральщик, переделанный в водолазно-спасательное судно. По заданиям Комитета, мы занимались больше подводной археологией, чем океанологией, искали затонувшие древние суда, в греческих и турецких водах удалось сделать действительно ценные находки.

Я назвал свое первое судно "Калипсо". Затем появились и другие. Когда по инициативе СССР при ООН была основана Международная Организация по исследованию Мирового Океана и эксплуатации его ресурсов. Центром ее стал Океанографический Музей и Институт в Монако, место директора которого я получил в пятьдесят первом. Были экспедиции во все моря нашей планеты, и спуски в их глубины, и издание Энциклопедии Океана. Мне не раз приходилось бывать в Москве, Ленинграде, Мурманске, Севастополе, наше сотрудничество с советскими учеными было очень плодотворным, никогда не прерываясь, даже когда наступали политические осложнения.

Но я иногда спрашиваю себя - случилось бы все это, не будь той встречи с русскими в сорок четвертом году?

Тулон. Этот же день (2 апреля 1944).

Капитана 1 ранга Мальгузу, командира крейсера "Алжир", прежде никогда не били.

Гестаповцы ворвались рано утром, выбив дверь, в квартиру, где месье капитан мирно спал с малышкой Франсуазой. Женатым морякам было совершенно необязательно ночевать на борту - и не только женатым, любой француз поймет. Что делать, если мадам Мальгузу еще до Рождества уехала в Париж, где было куда спокойнее, чем на юге, при этом ужасном мяснике Достлере? Когда добрых французов хватали прямо на улице за одно неосторожное слово, услышанное немецким патрулем, или переодетым агентом гестапо - или при облаве, если находили документы не совсем в порядке. Но месье Мальгузу был еще нестарым мужчиной, и пребывал от последних событий в глубокой меланхолии, которую кто-то должен был развеять! Конечно, командиру положено быть на мостике при утреннем подъеме флага - но дисциплина и порядок на кораблях упала очень сильно, после убийства "берсерка" Тиле и ответных немецких зверств. Почти каждый офицер-француз побывал на допросе в гестапо, немцы с маниакальным упорством искали признаки измены - командующий флотом адмирал Дюпен и несколько десятков офицеров были арестованы, кого-то расстреляли, кого-то бросили в концлагерь. А корабли были прикованы к пирсам, выгружен на берег боезапас, и даже оружие экипажа, слито топливо. Что не могло не отразиться на службе.

Но он, Мальгузу, совершенно ни при чем! Он никогда не был заговорщиком - всего лишь мирный буржуа, носящий мундир, военная служба ведь такая же работа, не хуже других? Это какая-то ошибка - за что меня арестовали? Это произвол!

Ему не дали даже толком одеться, сунули в фургон. Что стало с Франсуазой, капитан не видел - может, немцы отпустят совершенно постороннюю даму? Хотя ходили слухи, что сейчас из гестапо не отпускают никого - у всех, туда попавших, выбор, или в концлагерь, или на тот свет.

Его бросили в холодную камеру, не дав ни пищи, ни воды. И словно забыли о нем. В голову лезли самые черные мысли. Последнее время и в кают-компаниях, и в матросских кубриках кораблей Тулонской эскадры открыто говорили - мы ничего не должны немцам! И дуракам ясно, что никакой прибыли с этой войны не будет - свое бы сохранить! Итальяшки удачно переметнулись, еще и в число победителей войдут - а мы чем хуже? За семьдесят лет эти проклятые боши трижды на нас нападали, какое тут к чертям германо-французское единство? Жалование выдают в "евро", на которые сегодня даже на "черном рынке" почти ничего не купишь, а завтра с этими бумажками лишь в сортир! А ведь в прошлую войну мы с русскими были на одной стороне. Даже наш Маршал наконец понял - и где он теперь, неизвестно, боши даже видимость "союзников" отбросили, ведут себя с добрыми французами хуже, чем мы с неграми на каком-нибудь Мадагаскаре. Мы бошам нужны лишь как пушечное мясо, сдохнуть за их интерес - как там этот, с московского радио говорил, "попали на Верден в чужой, проигранной войне". И об этих разговорах знал весь флот - а значит и немцы тоже, ведь их агенты повсюду! Неужели они сейчас решили предъявить счет к оплате - но ведь он, Мальгузу, никогда не был зачинщиком подобных бесед, а лишь не мешал им! И конечно, немцы не станут подозревать его, офицера французского флота, в симпатии к коммунистам - партии пролетариев и клошаров, а не приличных людей! У него нет никакой особой вины перед немцами - значит, его арест это ошибка, которая скоро разъяснится!

Двое эсэсманов потащили его по коридору, как неодушевленный объект. Их остановил шарфюрер, сказав - этого не в "отбивочную", Маэстро Фауст займется им сам. Допросная была похожа на бедно обставленную кухню с кафельным полом и стенами, на полках какие-то банки, тарелки, роскошная коллекция ножей вызвала у француза смутную тревогу. Его усадили и пристегнули к стулу рядом с разделочным столиком, и Мальгузу с ужасом узрел, что оный столик снабжен странного вида зажимами. Его пальцы вставили в них, больно зафиксировали - и оставили капитана в одиночестве, на несколько тягостных минут.

Вошел гауптштумфюрер СС, еще молодой, блондин образцово арийской внешности - держа в руке, как ни странно, пучок зелени. Бросил его на столик рядом с руками командира "Алжира-Аахена-Вилката" и стал придирчиво выбирать нож. Мальгузу дернулся,пытаясь отодвинуться от проклятой разделочной доски, но зажимы были прочны как тиски,а стул привинчен к полу. Немец наконец-то выбрал здоровенный нож и, не обращая внимания на онемевшего француза начал мелко рубить зелень. Блестящее лезвие бешено сновало в считанных миллиметров от кончиков пальцев,ни разу не задев их. Мальгузу терпел минуту, потом заорал - что вы делаете?

-Зелень рублю - добродушно отозвался эсэсовец - если ее не измельчить, то она не сможет отдать кушанью всего своего аромата; искусство кулинара состоит в том, чтобы выжать из каждого компонента абсолютно все, что в нем есть, и сделать это изысканно.

-Зачем вы запугиваете меня - вскрикнул Мальгузу, не отрывая взгляд от мелькающего ножа - я и так скажу все,что знаю! И я готов в бою доказать верность Еврорейху. Что вы от меня хотите?

Немец будто не услышал. Лишь через несколько секунд, не прекращая своего занятия, бросил небрежно: